8

Марк сделал многозначительную паузу, во время которой я судорожно соображала, что же такого я взяла. Неужели, те старые компакт-диски?

— В общем, я тебя предупредил, — встал Марк.

— Да не брала я никакие записи, — смотрела я на него снизу вверх.

— У тебя есть время подумать, — конечно, не поверил он. Наклонился, сорвал травинку. — Но недолго.

— А даже если взяла, — я пожала плечами — Чем они так важны?

— А ты не знала, когда брала? — удивился Ройтман.

— Понятия не имела, да и сейчас не имею.

— И не хочешь отомстить? — посмотрел он на меня с недоверием.

— Кому? Мужу? Да плевать мне на него и на все его секреты.

— Я бы на твоём месте хотел, — прикусил Ройтман конец травинки, блеснув белоснежными зубами.

Где-то внутри меня предательски тоскливо заныло. Я слишком сильно и слишком долго его любила, чтобы ничего во мне не откликалось на бархатные оттенки его голоса, на небрежные жесты, от которых сходила с ума, на запах его загорелой кожи, что чувствовала вопреки своей воле.

— На моём? — спросила я, с трудом выдержав его долгий, пристальный взгляд. — А на своём? — нервно хмыкнула.

— На своём… — он задумчиво пожевал травинку. — Пожалуй, и на своём тоже. Рахманову в том числе. Но, особенно, матери.

Я вытаращила глаза.

Ну ладно, Рахманов. Можно сказать, это он Марка посадил. Он выступал на суде его адвокатом, и… десять лет! Обвинитель просил меньше, родители погибшей девушки соглашались на меньшее, но адвокат защиты умудрился убедить судью, что десять — нормально. Десять — прям, как надо.

Не знаю, это хорошо он выполнил свою работу или плохо, но Марка, по сути, посадил именно Рахманов.

Но матери-то мстить за что?

— Матери? — уставилась я на Марка. — Той женщине, что тебя родила, вырастила, выучила, подарила тебе Феррари, устроила вечеринку в твою честь и два года платила начальнику тюрьмы, чтобы у тебя была лучшая камера, вкусная еда, работающий интернет, чистый толчок и бляди по первому требованию?

— Ты считаешь, это она из любви к родному дитяти?

— А это она из ненависти? — усмехнулась я.

— Она замаливает грехи, Марианна. Она убила моего отца. И знает, что я это знаю. Но ты тоже захочешь ей отомстить, когда узнаешь, что твоего отца тоже убила она, — смотрел он на меня в упор.

— Моего отца убило слабое сердце и болезнь, — ответила я ему таким же упрямым взглядом.

— Ты ошибаешься. Но я могу доказать. Я не один год потратил, чтобы добыть информацию, разобраться, понять, свести концы с концами.

— Марк, зачем ей было убивать моего отца? — смотрела я на него, как на человека, который так ничего и не понял. Не понял банальное, очевидное. Элементарное. — Из-за денег? Так Камила была в разы богаче, когда они познакомились. Любовников у неё не было. А если и были, отец делал вид, что нет. Он не представлял для неё ни препятствие, ни угрозу. Он ничего ей не запрещал, не держал в ежовых рукавицах, не ограничивал, не контролировал. Всё, что она могла сделать без него, она могла бы и с ним. Мой отец был очень добрым, щедрым и неконфликтным человеком. Он любил свои картофельные поля, но она решила, что вместо них будут поля для гольфа — и он согласился. Он обожал вишнёвый сад, но она приказала — и его вырубили, распродали землю по частям, и отец даже не пикнул. Всё это и так его убивало, но он держал свою боль в себе, пока его сердце не остановилось. И я не знаю, каким был твой отец, но моего убивать точно было не за чем.

— Разве всего того, что ты сейчас рассказала, недостаточно? Она виновна в его смерти.

— Конечно, нет, — покачала я головой. — Он для того на ней и женился, чтобы она прибрала к рукам наше откровенно дряхлеющее «поместье». И всё, чего от неё ждал — она сделала.

— Всё, кроме одного. Она не позаботилась о тебе. Его единственной дочери.

— Неправда. Она меня вырастила, выучила, открыла на моё имя галерею — в качестве бизнеса, которым я могу управлять.

— Чтобы отмывать через тебя свои грязные деньги, — влез он с ремаркой, словно открыл мне глаза.

Словно я и так не понимала, для чего Камиле галерея. И если бы только ей.

Словно она скрывала от меня правду.

— На эти «грязные» деньги, ты живёшь, ни в чём себе не отказывая, чтобы отзываться о них пренебрежительно. А галерея… Это уже неважно, — пожала я плечами. — Меня больше нет. А ты рано или поздно женишься, и галереей будет управлять твоя жена. Твоя мать — чертовски умная женщина, Марк. Убила она твоего отца или нет, это уже не изменишь. Куда больше меня удивило, зачем ей Рахманов, но, возможно, она, наконец, нашла, что всю жизнь искала.

— И что же это? — удивился Марк.

— Любовь, — встала я. — Та самая, которой все возрасты покорны, ну и всё в этом духе. То, что тебе не дано понять. Так что оставь эту дурацкую идею с местью. Наслаждайся жизнью и свободой. Наслаждайся всем, что она для тебя создала. Она ведь старалась ради тебя. Так порадуй старушку, будь хорошим сыном.

— Никак не пойму — выплюнул травинку Марк, — ты правда такая или всё же прикидываешься?

— Какая такая?

— Не знаю, добрая, — развёл он руками.

— Я посадила тебя в тюрьму на десять лет, — напомнила я. — Я точно не добрая.

— Я бы на твоём месте поступил так же.

Я улыбнулась.

— Ты повторяешься. И нет, того, что сделала я, ты бы никогда не сделал.

На его лице мелькнула тень, но была ли это догадка? Вряд ли.

Ведь Марк Ройтман прекрасно знал, что не толкал девушку. Что в её гибели он не виноват. Он воспринял как должное, что в итоге его оправдали. Принял как неизбежное своё наказание, потому что поступил отвратительно и сожалел. И как нечто само собой разумеющееся, что его освободили.

Что никто и не думал его вызволять, искать записи, где видно, как Виктория оступилась и полетела вниз, пока их не нашла я — он не знал.

Пока среди миллиона взломанных камер, чьи данные болтаются в сети, я не нашла нужные.

У меня ушло на это полтора года. Потом я подсказала его детективу, где именно стоят камеры. Потом Камила заставила детектива лететь в Майами. И это заняло ещё полгода.

Я его посадила. И я его вытащила.

Но пусть он этого никогда не узнает.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила я, когда Марк что-то уж очень долго молчал.

Ответить он не успел.

Мне в ноги ткнулась собака, а рядом прозвучал знакомый, взволнованный голос, хоть и назвал меня непривычным именем.

— Маша, у вас всё в порядке?