Глава 15

Совещание в штабе Корпуса собрали в ту же ночь, едва Ардор и Бурн успели принять пристойный вид.

В оперативном зале на большом столе лежала подробная карта района. Вокруг неё уже сидели генерал Корвос, начальник разведки корпуса подполковник Драгор, несколько штабных офицеров, летуны, заместитель по МТО и зампотех. Всё бы вообще умерло на уровне бригады или полка, но такой вопиющий случай как попадание в засаду на своей территории, да ещё и столь крупного соединения, требовал, как минимум, рассмотрения руководства Корпуса.

Корвос, грузный, седой, с лицом старого боевого медведя, смотрел на Ардора без особой нежности, но и без раздражения. Так обычно смотрят на артиллерийский снаряд, попавший куда надо, хотя вообще-то летевший с нарушением всех мыслимых законов физики.

— Докладывайте, — сказал он.

Бурн начал первым. Коротко, чётко, без украшений. Где попали в мешок, почему не смогли пробиться сами, как держались, сколько потеряли убитыми и ранеными. В какой момент услышали связь Ардора и как ударили по сигналу.

— Деблокирование считаю своевременным и выполненным грамотно, — закончил он. — Без удара батальона капитана Ардора моя группа, вероятнее всего, либо была бы уничтожена к утру, либо вынуждена капитулировать частично. Что для меня примерно одно и то же, только с лишним позором.

Корвос кивнул и повернулся к Ардору.

— Теперь вы. Особенно та часть, где транспортные воздухолёты внезапно превратились в штурмовую авиацию.

Ардор подошёл к карте.

— Прямой деблокирующий удар через южный вход в дефиле я посчитал нецелесообразным и опасным. Противник занял высоты заранее, пристрелял сектора и ожидал именно такого варианта. Поэтому было принято решение о десантировании батальона на северный склон гребня с выходом в тыл вражеской группировке, поддержке с воздуха имеющимися силами.

— Принято вами? — вкрадчиво уточнил один полковник из оперативного отдела.

— Мною, — спокойно ответил Ардор. — Так как на месте я оказался единственным из присутствующих здесь, кому надо было принимать решение быстро и эффективно.

В углу кто-то кашлянул, пряча смешок.

Ардор продолжил:

— После захвата склона и подавления миномётных и зенитных позиций противника возникла возможность использовать транспортные воздухолёты второго и третьего эшелонов как платформы огневой поддержки.

— «Возникла возможность», — повторил один из воздухоплавателей, глядя в стол. — Какая осторожная формулировка.

— Я человек деликатный, — сказал Ардор, — иначе я бы рассказал о том, что положенные мне по штату штурмовики, забрали вроде как бы ненадолго, но как оказалось навсегда.

Теперь усмехнулся даже Корвос.

— Дальше.

— Транспорты взяли дополнительный боезапас к штатному бортовому вооружению плюс всё что мы сумели собрать, включая упаковки инженерных боеприпасов. При штурмовых проходах над районом боя они обеспечили мгновенное подавление резервов противника, уничтожение тыловых заслонов, срыв организованного отхода и дезорганизацию управления. После соединения с группой подполковника Бурна противник был расчленён на несколько очагов и добит по частям.

Драгор, молчавший до этого, ткнул пальцем в карту.

— Откуда противник вообще взялся в таком количестве? Для случайной удачной засады слишком жирно. Они не просто встретили Бурна. Они его ждали.

— Ждали, — согласился Бурн. — Причём с пониманием маршрута, состава и темпа движения.

В зале сразу стало тише.

Это уже была не героическая часть истории, а крайне неприятная.

Корвос медленно обвёл всех взглядом.

— То есть либо утечка, либо очень качественная разведка с их стороны.

— Либо и то, и другое, — сухо сказал Драгор. — Они знали не только направление передислокации, но и то, что группа пойдёт с усиленным тыловым хвостом. Значит, рассчитывали брать живых.

— Пленных им хотелось особенно, — сказал Бурн. — По первым допросам и по характеру огня видно. Давили сильно, но не добивали. Им требовался не просто разгром.

Ардор кивнул.

— Возможно, офицеры. Возможно, документы. Возможно, техника связи. Но скорее всего всё сразу. Мешок был устроен слишком аккуратно, чтобы это было ради одной красивой картинки для сводки.

Один из тыловиков, до того молчавший с видом глубоко оскорблённого калькулятора, наконец подал голос:

— Меня, господа, интересует другой вопрос. Сколько именно машин мы теперь будем восстанавливать после этой вашей… инициативной огневой поддержки?

Командир с прикомандированной авиагруппы ответил раньше Ардора:

— Четыре легко, две средне, одна серьёзно. У одной брюхо как дуршлаг, но, если не смотреть снизу, выглядит почти прилично.

— Почти прилично, — повторил тыловик таким тоном, будто ему сейчас лично предложили чинить погоду.

— Зато гилларцев накрошили, — пожал плечами пилот. — А сидели бы по уставу, сейчас у противника стало сильно больше пленных и нашего оборудования.

— И сильно меньше моих нервов.

— Нервы, — заметил Бурн, — имущество возобновляемое.

— В отличие от транспортов, — буркнул зампотех.

— И в отличие от людей, — добавил Корвос, прекращая спор одним голосом.

Он ещё раз посмотрел на карту, потом на Ардора.

— Формально вы нарушили всё, что можно нарушить без помощи священника и судьи.

— Понимаю, господин генерал.

— А практически вы вытащили из окружения сводную группу, сорвали противнику подготовленную операцию, нанесли ему тяжёлые потери и, судя по докладу разведки, временно парализовали весь участок. Поэтому, — медленно сказал Корвос, — в официальном рапорте будет написано: «транспортные воздухолёты применялись для непосредственной огневой поддержки в условиях крайней необходимости по причине отсутствия на направлении специализированных штурмовых средств». Звучит достаточно туманно, чтобы штаб армии это проглотил.

В зале негромко хмыкнули.

— А устно, — продолжил генерал, — я скажу проще. Сработано хорошо. Очень нагло. Очень рискованно. Но хорошо и просто отлично. По-егерски.

Он перевёл взгляд на Драгора.

— Разведке — поднять на уши всех. Мне нужно знать, кто слил маршрут Бурна или как противник его вскрыл. Поднимайте радиоперехват, агентов, допросы пленных, всё. Если придётся — перетряхните полкорпуса.

— Будет исполнено, — ответил Драгор.

— Летунам срочно оформить отдельные рекомендации по вооружению транспортов на случай повторения такой… творческой обстановки. Рассчитайте точки подвески для каждого борта, предельные нагрузки и рекомендуемое вооружение.

Один из пилотов кашлянул.

— То есть мы теперь официально иногда штурмовики?

Корвос мрачно посмотрел на него.

— Вы вооруженные силы, приданные корпусу егерей, а у нас и не такое бывает.

Даже тыловик усмехнулся.

— Подполковнику Бурну — пять суток на завершение передислокации, доукомплектование, ремонт и отдых личного состава. Потом ко мне с предложениями, по новому участку.

— Есть, господин генерал, — ответил Бурн.

— Капитану Ардору…

Генерал сделал короткую паузу.

— … отдельно зайдёте ко мне завтра утром.

В обычной армии такая фраза означала либо награду, либо выволочку, либо особенно заковыристое сочетание обоих вариантов.

Ардор кивнул.

— Есть.

Совещание уже заканчивалось, когда Корвос вдруг добавил, глядя на карту дефиле:

— И ещё одно. Обращаю внимание всех. Это не победа «на удаче». Это хороший бой. Но если противник начал так работать по окружениям, дальше будет хуже. Они быстро учатся. А значит, нам придётся учиться ещё быстрее.

— Ну, — сказал Бурн, поправляя повязку на руке, — по крайней мере, сегодня мы им показали, что окружать егерей — вредно для здоровья.

— Не всех егерей, — заметил Ардор. — Только тех, к которым потом прилетаем мы.

Корвос медленно кивнул.

— Вот именно это, капитан, меня и тревожит. Потому что, если вы ещё пару раз так «прилетите», мне придётся менять наставления по применению батальонов. А я в моём возрасте не люблю признавать, что молодые психи иногда правы.

Теперь засмеялись уже почти все.

Утром штаб корпуса выглядел ровно также, как и вечером, не деля сутки на время работы и бодрствования. Война не знает перерывов, и штабы существуют в круглосуточном режиме.

В этот утренний час по коридорам тянуло горячим солго, мокрой бумагой, табачным дымом и кисловатым запахом порождаемым большим количеством самцов собранных в одном месте,

Связисты носились с радиограммами и инструментами, ординарцы — с подносами и таким сосредоточенным лицом будто они тащат случайно невзорвавшуюся мину, а офицеры, просидевшие ночь над картами, давно стали походить друг на друга, независимо от возраста, чина и национальности.

Ардор, успел с утра принять душ, позавтракать и вошёл к генералу ровно в назначенное время готовым на все сто.

Кабинет Корвоса был большим, но без показной роскоши. Рабочий стол, карта боевых действий на стене, несколько шкафов, длинный стол для совещаний, два кресла у окна и тяжёлый сейф, похожий на вещь, которая переживёт и генерала, и войну, и, возможно, саму идею государства. На подоконнике парила остывая кружка солго, на столе лежали раскрытые папки, одна стопка донесений и короткий список потерь, прикрытый сверху ладонью генерала, словно тот не собирался позволять бумагам разбежаться.

Сам Корвос выглядел хмуро, недовольно, но сосредоточенно, а значит — нормально для человека на своём месте.

Он сидел без кителя, в форменной рубашке, и с ослабленным воротом. На массивной шее проступали красные следы от жесткого воротника, а на лице следы усталости. Он молча указал Ардору на стул.

— Садитесь.

Ардор сел.

Корвос некоторое время его рассматривал. Не с театральной многозначительностью, а просто как человек, которому надо понять, насколько перед ним сейчас офицер, насколько авантюрист, и в какой пропорции одно мешает другому.

— Спали? — спросил он наконец.

— Часа два, господин генерал.

— Завидую. Я — час пятнадцать. И то не подряд.

Он отодвинул одну папку, взял другую, пролистал несколько листов.

— Ладно. Начнём без плясок. Бой вы провели хорошо и просто отлично. С выдумкой, жёстко и умело.

— Спасибо, господин генерал.

— Не благодарите. Это не комплимент, а факт. Комплименты я берегу для людей, которые не заставляют меня ночью переписывать половину инструкций по применению транспортной авиации и ударных соединений.

Ардор промолчал.

Командующий корпусом чуть дёрнул уголком рта.

— Конечно вы рискнули чрезмерно. Однако риск просчитанный и как подтвердили результаты боя расчёт был правильным. Это очень важно чтобы расчёты оказывались верными, иначе конец наступит не только для вас, но и для ваших людей.

Он постучал пальцем по карте, лежавшей на столе.

— Здесь вы увидели то, чего не увидели бы многие. Не сам мешок. Мешок видел любой офицер. Вы увидели, что противник сместил средства поражения в самый вероятный сектор и потому оказался уязвим с тыла. Увидели, что Бурна тянут на сдачу. Увидели, что времени мало, но оно ещё есть. И главное — не полезли ломиться туда, где вас ждали.

— Лезть в готовую мясорубку всегда проще всего, господин генерал, — сказал Ардор. — Это удобно для рапорта. «Прибыл, атаковал и погиб с соблюдением всех уставов и наставлений».

Корвос хмыкнул.

— Да. Штабные формулировки умеют придать идиотизму благородный оттенок.

Он откинулся на спинку кресла.

— Теперь основная часть. Вы понимаете, почему я позвал вас без публики?

— Полагаю, не только из-за боя.

— Верно. Бой — это половина истории. Вторая половина мне не нравится, но вариантов у меня мало.

Генерал открыл третью папку и развернул к Ардору. Внутри лежали две схемы, сводка радиоперехвата и короткие листки с пометками от разведки.

— За пару часов Драгор сделал кое-что. Мы пока не знаем, кто именно слил маршрут Бурна, но уже знаем, что это был не случайный провал наших структур планирования и связи. Противник знал время марша, состав группы, и то что они потащат усиленный тыловой хвост и даже примерный темп движения. То есть кто-то у нас либо очень разговорчив, либо очень продажен.

Ардор медленно кивнул.

— Значит, операция готовилась под конкретную добычу.

— Именно. И это меня особенно бесит. Потому что, если враг начал устраивать такие мешки не ради территории, а ради захвата определённых групп и офицеров, значит, он работает на несколько ходов вперёд. Им нужны люди, документы, техника связи, коды, образцы, маршруты — что угодно. Иными словами, война для них перестала быть только фронтом. Она стала охотой.

Несколько секунд в кабинете было тихо.

— Теперь к главному, — сказал Корвос. — Я ночью посмотрел на ваши последние действия и не только по деблокаде а поднял рапорта по службе в крепостях, патрульной службе, историю с разведгруппой, зажатой на болоте, вашу работу по контрабандным маршрутам плюс текущую организацию батальона и пришёл к интересному для меня выводу.

Он сделал паузу.

— У меня в корпусе нет нормального ударного кулака. Есть штурмовые группы, есть разведка, для которой вступить в прямой бой — означает как правило гибель, и ещё десятки военных специалистов весьма специфических вариантов, но нет инструмента равно способного стать скальпелем и бронебойным снарядом. Нет мобильного и достаточно зубастого соединения, которое можно быстро сорвать с места, бросить в дыру, на окружение, в рейд, на внезапный прорыв или на грязную работу в тылу и быть уверенным, что его командир не станет искать красивые инструкции и оправдания.

— Вы хотите сделать такой кулак из моего батальона?

— Уже сделал, капитан. — Корвос встал, подошёл к стене с картой и задумчиво скользнул по текущей обстановке, отмеченной на карте флажками.

— С этого дня ваш батальон официально выводится из состава бригады и переводится в прямой резерв Корпуса под моё личное командование. Естественно не для парадов, или почётного караула, а для тех мест, где обычные части уже не успевают или не справляются.

— Разведывательно-штурмовой батальон?

— По сути — да. По бумагам формулировка будет длиннее и предельно мутной, чтобы наши офицеры не умерли сразу от зависти. Что-нибудь вроде «сводная мотомеханизированная егерская группа быстрого реагирования при командовании корпуса». От такого названия даже у меня зубы сводит, но бумага любит уродство.

— И что это означает на практике?

Корвос повернулся к нему.

— Что на практике вас будут дёргать по всяким нечеловеческим поводам, бросать во всякое говно, ругать за всё сразу, но кормить пока не отвалитесь от стола и награждать не скупясь. Вам придётся держать технику в предельной готовности к взлёту и подниматься быстрее, чем положено по всем наставлениям, а людей в состоянии, когда они могут вступить в бой через три часа сна и кружку солго а пилотов — так, чтобы у них не случалось сердечного приступа всякий раз, когда вы предлагаете им новую самоубийственную аферу.

— У моих уже выработался иммунитет, господин генерал.

— И это то, что нужно.

Он снова сел.

— Конечно вы получите приоритет по ремонту, снабжению, дополнительный инженерный взвод, усиленную медицинскую группу, право напрямую запрашивать воздух не через десять прокладок, а через оперштаб лётных частей Корпуса. И я — он чуть помедлил, — доберу вам людей.

— Каких?

— Естественно не отличников боевой подготовки и не парадных мальчиков, а лучших по пригодности, но не уживающихся в своих подразделениях. Из самых отмороженных егерей, штурмовиков, техников, пилотов, сапёров. Тех, кто умеет быстро входить в дурные места и ещё быстрее оттуда выбираться, оставляя за собой гарь и пепел.

Ардор выдохнул через нос.

— Звучит как попытка собрать батальон из психов.

— Не просто психов, а высокопрофессиональных и законченных придурков, — спокойно сказал Корвос. — Просто возглавлять этот цирк будете вы, а не я. У меня для этого уже возраст не тот. Но зато я буду тем кто снимет всю славу с ваших успехов, и получит все подзатыльники за провалы.

Тут уже усмехнулся Ардор.

— Есть скрытая часть?

— А как же! — Генерал негромко рассмеялся. — Их две. Первая — вы теперь будете у всех на виду. У своих, у чужих и у тех ублюдков, что продают информацию на сторону. После вчерашнего вас начнут учитывать отдельно. Не как ещё одного способного капитана а как фактор влияния на оперативную обстановку. А значит, работать по вам будут тоже отдельно.

— Привычно.

— Не привыкайте. Люди, которые привыкают к охоте на себя, обычно становятся либо параноиками, либо покойниками. Иногда — в обратном порядке.

Генерал взял кружку, отпил чуть остывший солго, скривился так, будто пил лекарство, и продолжил.

— Вторая подводная часть — дисциплина. Пока вы были просто удачливым и резким командиром батальона, руководство закрывало глаза на некоторые формы вашей… творческой деятельности. Теперь когда вы мой личный инструмент, я не смогу. Потому что, когда соединение особого назначения начинает жить по принципу «командир сам знает», оно быстро превращается либо в элиту, либо в банду. Между этими состояниями расстояние в один месяц. И всё. Вы не боевое подразделение, а хорошо вооружённая и обученная банда.

— Понял.

— Поэтому запомните. Я не буду душить вас формой ради формы. Но я потребую, чтобы внутри батальона всё было жёстко, ясно и без малейшей гнили. Подготовка, отчётность, ротация, ремонт, учёт, наказания, поощрения, всё предельно прозрачно и понятно, без теневых расчётов. Если вы хотите иметь право нестандартно воевать, сначала докажите, что умеете идеально держать в порядке свою стаю.

— Это разумно.

— И скучно, — поправил Корвос. — Но без скучной и кропотливой работы, даже обычный фейерверк превращается в место массовой катастрофы.

Он положил ладони на стол и впервые за разговор посмотрел не как генерал на подчинённого, а как старый командир на младшего, которого сам же и толкает в неприятную, но нужную сторону.

— Скажите честно, капитан. Вы это потянете?

Ардор помолчал.

Не из игры на эффект. Просто честно думал.

Потянет ли он батальон, который перестаёт быть просто батальоном и становится корпусным инструментом для самых грязных и срочных дел. Потянет ли людей, которых придётся гонять до кровавого пота, а потом ещё и беречь. Потянет ли ритм, при котором каждая следующая задача будет хуже предыдущей просто потому, что хорошие задачи обычно достаются кому-то другому.

Потом поднял глаза.

— Потяну, господин генерал.

— Почему так уверены?

— Потому что уже делаю примерно это же самое, только без половины нужных полномочий и с меньшим количеством хороших людей.

Корвос долго смотрел на него.

Потом медленно кивнул.

— Правильный ответ.

Он взял чистый лист, быстро написал несколько строк, поставил подпись и приложил личную печать.

— Это предварительное распоряжение. До вечера получите полное. С этого момента начинайте формировать перечень потребностей по батальону. Без скромности но без влажных фантазий. Мне нужен список того, что вам действительно нужно, а не то, о чём приятно мечтать перед сном.

— И ещё, капитан.

— Да, господин генерал?

— Когда в следующий раз решите учудить что-то вроде превращения грузовых транспортов в штурмовики, предупреждайте меня хотя бы за пять минут.

— Чтобы вы успели запретить?

— Чтобы я успел отойти от карты и не видеть, как вы это делаете.

На этот раз усмешка вышла у обоих.

Корвос кивнул на дверь.

— Идите. У вас теперь много работы. И, кстати, большие перспективы.

Ардор встал.

— Разрешите идти?

— Идите.

Он уже дошёл до двери, когда генерал вдруг добавил, не поднимая глаз от новых бумаг:

— Капитан.

— Да?

— Не вздумайте сдохнуть в ближайший месяц. Я слишком дорого вас сегодня оформил.

— Постараюсь, господин генерал.

— Не старайтесь. Делайте.

Ардор вышел в коридор.

Штаб по-прежнему жил своей усталой, злой, скрипучей жизнью. Где-то ругались снабженцы. Связист с кипой листов едва не снёс его с ног. За окном на площадке уже прогревали моторы транспортов.

Он посмотрел на лист в руке, потом на двор, потом в серое утреннее небо.

— Ну вот, — пробормотал он себе под нос. — Только жизнь начала налаживаться.

Мимо проходивший сержант из штаба услышал последние слова, посмотрел на его лицо и очень разумно решил не уточнять, шутка это была или диагноз.

К вечеру Ардор вернулся в батальон с лицом человека, которому сверху одновременно выдали поощрение, пинок и новую головную боль и сразу же собрал офицеров в старой офицерской столовой — небольшой комнате над внутренним двором Талинвала

Пришли быстро. Рош с планшетом и собранным видом человека готового к любому повороту дел, Хирс, спокойный, как человек, давно привыкший к чужим проблемам и трупам, Лурих — в заляпанной сапёрной куртке, командиры рот, старшина батальона[3], начальник техслужбы и двое пилотов.

Когда шум стих, Ардор положил на стол бумагу с подписью Корвоса и сразу перешёл к делу.

— Батальон выводится из обычного режима и переводится в прямой резерв корпуса. С этого дня мы перестаём быть просто ещё одной частью на своём участке. Теперь нас станут швырять особенно далеко и особенно метко в те места, где у остальных всё уже трещит, горит и валится к чёрту, как в последней операции.

На практике это означает простую вещь. Всё как раньше, только чаще, глубже и более вонюче.

Рош сразу обозначил главный вопрос: если батальон становится корпусным резервом, технику придётся держать не в готовности «к утру», а в готовности «сейчас». Это другой режим работы и расхода ресурса — запчасти, экипажи, топливо, усиленная медицина, паёк, боезапас, подменные расчёты, двойная а может тройная команда ремонтников, иначе в нужный момент они не взлетят, а героически обосрутся на старте.

Ардор это подтвердил. Корвос обещал приоритет по снабжению, ремонту и воздуху, но обещания в армии любят дохнуть где-то между штабом и складом. Значит, придётся не только воевать, но и душить тыловиков письменно, с подписью, печатью и копией наверх, чтобы у тех начинались судороги уже при виде фамилии отправителя.

По людям картина была той же. Пополнение обещали не строевое, а профильное: егерей, штурмовиков, сапёров, техников, медиков, пилотов, разведку. Но брать будут не всех подряд. Отбор жёсткий. Кто не тянет ритм, не держит голову холодной и руки прямыми, здесь не задержится. В таком батальоне слабое звено — не мелкая проблема в ведомости, а куча своих трупов.

Никто в комнате не делал вид, что не понял.

Отдельно Ардор озадачил пилотов. После вчерашнего цирка с грузовыми воздухолётами в корпусе уже начали думать, как превратить это безобразие в систему и не выглядеть при этом полными идиотами. Значит, совместная подготовка станет постоянной, а транспорты, если прижмёт, снова будут не только возить людей и ящики, но и работать как штурмовые машины. Формально это, конечно, никто красиво не назовёт. Практически — ещё как назовут, когда станет совсем хреново.

Потом Ардор озвучил главную мысль.

— Особый статус не делает нас избранными, не даёт индульгенции и не разрешает превращаться в банду, которой можно всё, потому что она пару раз вовремя прилетела в чужую мясорубку. Чем больше свободы нам дадут в бою, тем жёстче должен быть порядок внутри. Подготовка, техника, учёт, отдых, ротации, наказания, боезапас, дисциплина — всё должно работать без сбоев. Кто решит, что теперь можно бухать, терять имущество, запускать технику через задницу или играть в вольного героя, будет ломаться об колено. Лично. Потому что второй раз удача может уже не прийти.

Хорошие новости тоже имелись, но без розовых соплей: усиленная медгруппа, дополнительный инженерный взвод, люди в техслужбу, приоритет на ремонт, ещё один комплект связи и, если повезёт, нормальные подвесы для бортового вооружения транспортов, чтобы в следующий раз пилоты не прикручивали пушки к полу на честном слове и матерной молитве.

Сроки Ардор озвучил сразу. Работать начинали немедленно. К ночи у него на столе должны лежать списки по людям, технике, ремонту, медицине, связи, боеприпасу и подготовке. Без фантазий и влажных мечтаний. Только то, что реально нужно, чтобы батальон мог сняться и вылететь быстро, а не красиво подохнуть при старте.

На отдых он дал двое суток — отмыться, выспаться, подлататься. Но с дежурными силами в полной готовности. Потом — перестройка. Кто надеялся после хорошего боя пожить спокойно, тот либо дурак, либо в армии недавно.

Уже в дверях Ардор добавил последнее.

— С этого дня всё, что летает, ездит, стреляет, копает, лечит и взрывает, становится частью единой машины. Пехота, сапёры, пилоты, технари, связь — один кулак. Кто снова начнёт мериться, кто тут важнее, отправится в передовой дозор зимой, в болото, и там быстро поймёт устройство мира.