Глава 10

Как же у меня всё болит! Копчик, попа, ноги, снова копчик… И чем ближе к Васютиному дому, тем сильнее. Так и кажется, что всё нижеспиние — один громадный сплошной синяк. Хорошо, что я в тюкалась песок, не в землю и не в мостовую, а то одними синяками и ушибами не обошлось бы. Что же я такая неуклюжая? Может, у меня центр тяжести неправильно расположен?

Вдобавок ко всему, чтобы Веснушке не делать лишний крюк, Лора оставляет её на конюшне, а меня снова подсаживает на Снежинку, к себе за спину. Мол, ты у нас хоть и героическая подруга, а практику ещё никто не отменял, не ленись. Знаю, что общаться нам осталось недолго, потому терплю.

Когда мы подъезжаем к Васютиному дому, на небосклоне моргает первая звезда.

— Бывай! — салютует Лора и, поставив на дыбы белую лошадку, красиво разворачивается и уносится галопом, как будто не было позади утомительного дня. Аркадий покинул нас ещё раньше — остался на лугу, объяснив, что второй раз за короткое время степняки сюда не сунутся, а он пока найдёт подходящий объект для перекидывания, чтобы отдохнуть и пополнить силы. Луна, ночное небо, чужая ипостась — вот всё, что нужно оборотнику для реабилитации.

В трактире непривычно тихо. С отъездом Васюты словно лампочку выкрутили: нет жилого духа, по углам таится мрак и даже половицы перестают сиять, лишь белёсо отсвечивают. Янек встречает меня угрюмо; убедившись, что вернулась в целости и сохранности, скрывается у себя наверху. Я совершенно одна. И не знаю, куда себя деть.

Пытаюсь прилечь, отдохнуть, но минут через десять ловлю себя на том, что бездумно таращусь в потолок, а сна — ни в одном глазу, только сердце колотится. Такое случается при больших нагрузках, думаешь: вот сейчас упаду в подушку — и усну без задних ног; но вместо того ворочаешься, ворочаешься и встаёшь, измаявшись. Вот и я — встаю и отправляюсь бродить по дому. Ставни в пустом зале закрыты, я приношу из кухни свечу и подсаживаюсь к столу, где недавно мы сидели с амазонкой и друидом. Гитара сиротливо прислонена к стене. Беру на ней для пробы несколько аккордов, но свежие шрамы на ладони пощипывают, и я отставляю инструмент. Замираю. Слышу собственное дыхание, слышу, как тикают часы в кухне, как заводит в углу свою песню сверчок, и далеко на соседних улицах перебрёхиваются псы. Тоска и скука. Что ж он не едет?

Долгие здесь дни, но этот вечер вообще, кажется, никогда не пройдёт.

Кажется, я задремала. Вздрогнув от какого-то громкого звука, открываю глаза: это Ян спускается из мансарды. Наверное, хлопнул дверью, вот я и проснулась. Эх, хозяйка, называется: время позднее, а единственный в доме мужик не накормлен. Да и Васюта ведь, если приедет, с дороги наверняка будет голодный. Подхватываюсь лётом на кухню, на скорую руку собираю ужин. Зову Яна.

…Я им просто любуюсь. И не только потому, что похож на своего дядьку. А сходство несомненное: в повороте головы, в манере скептически приподнимать бровь, и даже пальцы у него такой же формы, со слегка сплюснутыми кончиками, видать, это у них фамильное. Он, несмотря на возраст, цельный, упёртый, литой. Будущий воин. А ведь не просто так я ему Ратиборца нашила, думаю. Придёт время — парень ещё всем покажет.

Когда я разливаю чай, он подвигает ко мне ближе плошку с засахаренным миндалём, до которого я большая охотница. Берёт орешек, дабы показать, что себя не обделил, остальное — мне. А я колю для него сахар. Мне нравится смотреть на Яна, ему — на меня. Его смешит, как я пыхчу с щипчиками над большим куском, кое-как стёсывая крохи. Такой твердокаменный сахар — не рафинад, не пилёный, не крупнокусковой, а прессованный в настоящую сахарную голову — я пробовала только в детстве, у бабушки, и у неё же впервые увидела такие вот щипцы для колки. Зажав в зубах небольшой сколок, можно выпить не одну чашку.

— Ян, — отставляю пустую кружку. — Давно хотела спросить, да всё забывала: как ваш город называется? У сэра Майкла как-то проскочило в разговоре чудное название, но на меня столько всего свалилось в первые дни, что я его и не запомнила. Не Тристрам, случайно?

— Тардисбург, — отвечает Ян и наливает мне вторую кружку. — Не знаю, что это означает, но некоторые из попаданцев сильно изумляются. Что, у вас такой тоже есть?

Невольно фыркаю, едва не обжёгшись.

— Нет, города такого нет, а вот есть одна умная полицейская будка, она же по совместительству — машина времени и космический корабль, Тардис… или это просто совпадение? Вообще-то, получается чудно: Гала говорит, что Мир срисован с компьютерной игрушки, значит, вроде, совсем молодой, а сэр Майкл утверждает, что этому самому Тардисбургу около трёхсот лет, тогда, вроде бы, и название должно быть старинное. А в нашем мире имя Тардис прозвучало впервые лет тридцать назад, не раньше. Как-то это не вяжется меж собой. Кто прав? Как думаешь?

— А что тут думать? — отвечает Ян. — Я ваших заморочек с именами и будками не знаю, но вот что скажу: Гала твоя — пришлая, а сэр местный, коренной, ему и лучше знать, как всё устроено. Чудная ты, Ваня. Тебе думать о своём мире надо, а не о чужом.

— Оно, конечно, так. — Со вздохом тянусь за новым орешком. — Да видишь, какая незадача, не идёт всё это у меня из головы. Почему одна говорит одно, другой — другое? Вроде бы, если они хорошие знакомые, друг о друге многое знают… Могли бы договориться, как Наставники, чтобы новичкам информацию по единому образцу выдавать. А, видишь, не договорились. Почему? И странностей здесь много. Будь этот мир действительно скопирован с Дьяблы, меня бы тут совсем другие люди встретили и направили бы по определённому маршруту. Хотя, может, поначалу так и было, да надоело местному устроителю, за столько лет-то… Но не водилось в той игре, что я знаю, ни динозавров — ящеров, как у вас говорят…

— Ящерами-то у нас более драконов кличут.

— …ни ведуний, и Северных Варваров, а уж тем более — их дружин. Давно хочу спросить: как вы вообще здесь оказались? Вы ведь, похоже, тоже пришлые. Как глянешь — что на этот дом, что вообще на весь ваш квартал — они словно из другого мира перенесены, целиком. Ничего, что я об этом, а то, может, тебе говорить об этом не хочется?

— Перенесён, — помедлив, кивает Янек. — Считай, пятнадцать лет назад половину нашего селения Мир сюда перетащил. Васюта рассказывал, будто кто кусок вырезал, как из пирога, да в этот город и воткнул, как есть: с домами с людьми, со скотиной. Тут сперва пустырь был, на этом-то месте… И сразу попёрли из степи всякие твари невиданные. Ну, мужики-то у нас не промах, всем миром отбились. А после с местными поговорили, с ведунами, от них и узнали о квестах. О том, что Миру надоело по одному к себе выдёргивать, вот и решил он посмотреть, что будет, если разных людей собрать: выживут или друг друга поубивают.

— Да уж, затейник, — зло говорю. — Это он ещё когда решил опыты над людьми ставить… А дальше?

— Сперва, конечно, народ не поверил. Тогда и собрали первую дружину, да против кого обороняться? Пожили, присмотрелись — вроде поутихло вокруг. Решили: раз уйти некуда, надо обживаться. А кто-то и на Сороковник согласился. Многие прошли.

— Вернулись? — тихо спрашиваю.

— Должно, вернулись. Бают люди: перед каждым, что Финал прошёл, свой портал открывался, и было сквозь него видать наш мир, село, откуда нас сдёрнули, да только портал недолго висел и пропускал лишь одного, а потом пропадал.

— Вот оно что… Постой, а в дружине-то, я заметила, и ветеранов много, и все — крепкие, сильные, неужто они своих Сороковников не сумели пройти?

— Сказал же — не все поверили. — Ян задумчиво чешет переносицу. — А были и те, кто прошли и вернулись, не захотели своих бросать. Из них и пошли первые наши Наставники.

— И Васюта?

Ян словно налетает на какое-то препятствие. Замыкается. Отводит глаза.

— Он… совсем по-другому Наставником стал. Только ты про это не спрашивай: не велит он никому говорить.

Снова какие-то тайны. Ну, спрошу про другое.

— А твои родители? Что с ними случилось? Неужели кроме Васюты нет больше никого из родни?

— Отец в нашем мире остался. В отъезде в то время был, как нас сюда утянуло. А мать, — Ян судорожно вздыхает. — На седьмом месяце она была, когда сюда попала. Умерла, меня рожая.

Я даже голову пригибаю. И кто меня вечно за язык тянет?

— Прости.

— Ладно, — сухо отвечает Ян. — Всё равно выпытала бы когда-нито. А что с рукой-то? — меняет он тему.

Оказывается, я уже не в первый раз потираю больную ладонь, чтобы унять зуд. Рубцы воспалились и свербят.

— На стрельбищах порезалась. Видно, занесла что-то. Чем бы обработать?

— Настойкой прижгу, — встаёт Янек, — только уж не прыгай тут до потолка.

Он лезет в шкаф за бутылкой и чистой тряпицей. Правда, настойкой не сразу на ладонь плещет, чего я втайне опасаюсь, а смачивает кусок полотна и осторожно прикладывает. Конечно, щиплет, но по сравнению с тем, что я сегодня умудрилась перенести… Задерживает мою руку в своей. Хмурится.

— Ты Васюту правда любишь? — вдруг спрашивает. И у меня моментально наворачиваются слёзы.

— Кто ж о таких вещах спрашивает? — шмыгнув носом, отвечаю. — Пойду на крылечко посижу, там прохладней.

Он выходит за мной.

— Нет, ты ответь, — говорит упрямо. — Мне важно.

— Люблю. Понял? Вот где он, спрашивается, пропадает? Обещался к вечеру быть, а до сих пор нет. Ты не ревнуй, Ян, не отберу его у тебя. Я… — вспоминаю, как он отозвался о Гале. — Я чужая, а ты — свой, так кто ему роднее?

Он молча уходит. Обиделся?

Сижу, в расстройстве смотрю на звёзды. Луна, негодница, опять расстаралась и, кажется, смеётся, как вчера, когда мы с Васютой… Да что же я всё время про него вспоминаю? Но тут шрамы на ладони взрываются болью, и мысли мои резко перебегают в другую сторону.

А что, если это не инфекция, а кровь оборотня приживается, или, наоборот, отторгается? Нет, одёргиваю себя. Чтобы через царапину, пусть даже глубокую, прошла чужая кровь, да ещё через плотную повязку, да ещё пробила бы естественную защиту этих, как их… лейкоцитов, фагоцитов… Вероятность нулевая. Есть же у меня собственный иммунитет, в конце концов! Да и Лора сказала: не приживётся третий Дар.

Я устала и, наконец, хочу спать. Настолько, что сил нет сдвинуться с места. Прислоняюсь к балясинам с честным намерением посидеть ещё только минуточку, а потом подняться и уйти к себе, на миг прикрываю глаза…

… а когда просыпаюсь — дрожу от ночного холода. Большая круглая тарелка в небе сияет совсем уж нестерпимо. Кажется, этот свет можно горстями собирать, ломтями резать, в щебень дробить — такой он становится плотный, материальный… Я невольно вдыхаю его полной грудью. Впитываю каждой клеточкой. Зажмуриваюсь при очередном вдохе.

Открываю глаза. Свет как свет, обычный. А у тебя, матушка, глюки какие-то, даже в глазах малость двоится. И плывёт. Как будто ты Васютину настоечку не наружно применила, а вовнутрь, грамм этак триста, не менее.

Ванька, ты кажется малость… того, перебрала, говорит задумчиво внутренний голос. Тебе нужно срочно лишнее куда-то сбросить. Только не в паладиновское кольцо, оно на солнце завязано, найди ещё что-то.

Встаю, охнув от боли в копчике, хватаюсь за поясницу. Даже ноги занемели. Сколько же я здесь прокуковала, под лунным светом? Точно, перебрала. Ведь только утром решила, что без присмотра сэра Майкла с луной баловать не буду!

И в лечении у меня прокол… Какая-то непутёвая из меня Ученица. Непослушная. Недистцип… вот чёрт, даже мысленно не выговорю: не-дис-цип-ли-ни-ро-ван-на-я. Счас я в этом лунном хмелю не только мысли растеряю, но и дверь на кухню не найду. Надо сосредоточиться…

Дверь я всё-таки нахожу, и, открыв её на ощупь, долго осматриваю кухню, вспоминая, зачем пришла. В серебристом свете луны поблёскивает стайка ножей, воткнутых в специальную стойку. Не они ли мне нужны? На ножи часто делают заговоры, волшбу перекидывают. Это значит…

Ванька, возьми себя в руки и думай. И не порежься. Себя в руки бери, за нож пока не хватайся, кому говорю!

…Это значит, что нож может быть таким же аккумулятором магической энергии как и кольцо. Вот. Молодец. Сообразила. Теперь выбирай. Который тебя устроит из этих нескольких?

Рука моя зависает над стойкой. Возьму самый маленький, чтобы Ян не хватился. Мы с ним обычно орудуем средними, а этот, фитюлечка, больше для коллекции, чтобы линейку размеров выдержать. Теперь вопрос: что мне с ним делать?

Он целиком помещается меж зажатых ладоней. Призываю на помощь воображение и представляю, как лунная энергия, что во мне накопилась, разреживается, словно газ, остаётся небольшая дымка, для поддержания энергетики, а прочее уплотняется, стекает в ладони… ещё больше уплотняется, липнет к лезвию, жадно им впитывается…

Будет мне резерв на чёрный день, говорю, окончательно протрезвев. Ножичек заметно потяжелел и больше не отражает, а, налившись синевой, тянет на себя лунный свет прямо с улицы: я вижу ползущие от окна призрачно-дымчатые паутинки.

Украдкой, хотя прятаться не от кого, втыкаю его в дверной косяк, повыше, за притолоку, пусть дом охраняет от опасных людей. Не обратно же его в стойку, лично я им картошку чистить не собираюсь!

Ну, вроде всё. Набедокурила, но следы за собой замела и пойду, наконец, спать нормально, в постель. А ждать Васюту больше не могу. Пусть этот медведь возвращается, когда хочет и к кому хочет.

И не успеваю так подумать, как слышу топот копыт во дворе. Ноги сами несут меня вон из дому. Васюта едва успевает спешиться, как я налетаю на него, чуть ли не подпрыгивая, висну на шее. Он подхватывает меня, прижимает, едва не царапая о металлический кругляш, что на перекрестье перевязи, осторожно отпускает. Пахнет от него степью, железом, ещё не остывшим… блин, конём пахнет …

— Ждала, лапушка, — целует меня в макушку. — Погоди, Чёрта устрою, весь твой буду. Погоди.

Я, как собачон, следую за ним по пятам, пока он привязывает своего зверя, ослабляет подпругу, что-то там ему даёт… Чувствую, что начинаю ревновать даже к Чёрту! Спохватываюсь: голодный, поди? Он отмахивается.

— Ничего не нужно, голубка. С тобой приехал побыть немного. Уж скоро назад…

Сгребает меня в охапку — догадался, наконец — и несёт в дом.

— Назад? Скоро?

— Не думай, — отвечает. — Хоть час, да наш. Уж мы не упустим. Дай только пыль дорожную смыть, не могу ж я к тебе прямо с седла.

Он отстёгивает с перевязи меч — раз в пять тяжелее того, что сегодня выторговал у меня Аркадий. Стаскивает перевязь. Кольчуга на нём лёгкая с коротким рукавом, под кольчугой плотная вязаная безрукавка да рубаха. На запястьях — широченные нарукавники, он их как-то ловко отщёлкивает, те распадаются на половины, скрепленные незаметными снаружи петлями. Вот и вся броня. И справляемся мы с ней быстро.

— Попить что найдётся? — спрашивает, и я бегу за холодным морсом. У меня ж всё есть!

Когда, небрежно обмотавшись полотенцем, он выходит из ванной, меня кидает в жар. Подаю ему большую кружку, он выпивает одним махом и, не глядя, отставляет куда-то за спину. Целует меня уже на полпути в горенку.

С мокрых волос и с бороды срываются капли мне на грудь, на живот. В ласках его и жар, и горечь. В последний раз мы любим друг друга, я это знаю…

Я провожу пальцами по чеканному лицу. Высокий лоб с двумя чуть намеченными морщинками, густые рыжеватые брови, красивый нос, твёрдые губы, может, чересчур полноватые и чувственные для мужчины; ямочка прячется под бородой. Запоминаю глаза тёмно-карие, почти вишнёвые, с лукавыми искорками. Он смешно морщится, ему щекотно.

— Васенька, — шепчу, — какой же ты у меня красивый. Не любила бы, — влюбилась прямо сейчас до помрачения. Где ж я раньше-то была? Что ж мы с тобой столько ночей потеряли?

— Молчи, — он закрывает мне рот поцелуем.

Свеча на столе потрескивает фитилём, выгорая.

Он гладит мне спину, руки его скользят ниже. Слегка обжимают больное место, и я, не сдержавшись, ойкаю.

— Это что ещё такое? — по голосу можно понять, что хмурится. Быстро поворачивает меня спиной, обжигает взглядом все мои ушибы. — Чем это вы с Лориными девицами занимались?

И после моих робких объяснений только головой качает.

— Вишь, какая ты у меня нежная да деликатная. У них-то самих шкуры дубовые, а на тебе сразу всё пропечатывается. Погоди-ка.

Уходит, вскоре возвращается с небольшой баночкой в руках.

— Дай-ка намажу, — и начинает обрабатывать мои «раны». Мне и больно, и приятны его касания. — Просил же, осторожнее с этими девахами. Они, ежели в силе, сдержаться не могут… Прямо как я, — с неловкостью добавляет и, видимо, торопится сменить тему. — А как на реке было, спокойно? Степняки, слышал, где-то прорвались.

— Ну, — я мучительно соображаю: и врать не хочется, и всего не скажешь, чтоб не сердился, чего доброго, запретит Лоре меня приглашать. — Ну, прорвались несколько, так девчонки отбились в лёгкую. Дротиками закидали.

Его реакция неожиданно жёсткая:

— Пару дней дома посиди. Не хватало ещё, чтобы случайно подстрелили.

— Эй, — я удивлённо поднимаю голову: что это он распоряжается? — Ты же сам… — Хочу сказать: Ты же сам меня стрелять учил, неужто не отобьюсь? И нарываюсь на очередной поцелуй.

— И возражать не моги, — шепчет он, прервавшись. — На кухне сковородкам приказывай, а тут, в спальне, я главный. Уж смирись, лапушка, хоть на сегодня, хоть на сейчас.

Ох, умеет он уговаривать. А кто не смирился бы? Командуй, милый, я немного потерплю.

— Хоть бы ты ребёночка от меня понесла, — говорит он с тоской. — Хоть бы память тебе оставить…

Теперь уже я прерываю:

— Молчи!

Не будет никого, Вася. Но я тебя и так не забуду.

Ни о чём не спрошу. Пусть Аркадий твердит, что хочет, пусть голос мой внутренний робко вякает о каких-то там предчувствиях… Разгорается за окошком седьмой день, и чтобы пересчитать оставшиеся до отъезда, хватит пальцев на руке. Делай что должно, и будь что будет.

Главное — не уснуть. Проводить его хочу.

***

Я просыпаюсь одна и чуть не подвываю от досады. Да что же это такое! Почему меня смаривает в самых неподходящих местах и в самые ненужные моменты! Постель рядом со мной давно остыла. И браслет с моей руки снят, лежит рядом.

Машинально цепляю его на запястье, защёлкиваю. Привыкла я к нему. Подавив вздох, прислушиваюсь. Уехал? Или ещё здесь? Меча и одежды не видать.

Накинув рубаху, босиком выскакиваю во двор. Там пусто и тихо. Чего-то не хватает.

Будка Хорса пуста. Цепь не сорвана: она снята, свёрнута аккуратными кольцами и закреплена к боковой стенке.

Да, уехал. Хоть бы разбудил… Не хотел затягивать прощанье? Боялся, на шее повисну, реветь начну? И верно, у меня в последнее время глаза всё на мокром месте. А зачем он Хорса с собой взял, боевого пса, там опасно, куда он едет?

Ох, что я говорю? В безопасном месте ему делать нечего…

Возвращаюсь в дом; роса холодит пятки. Что ж, знала, что так будет. Не реви, Ванька, сохраняй лицо. Одну страничку своей жизни закрыла, оставь от неё только хорошее.

В окно мне видно, как Ян вытаскивает для занятий щит-мишень. Правильно, война войной, а тренировки по расписанию. Я же займусь завтраком. У меня свой фронт работ, пусть даже для одного-единственного едока.

Оставшиеся дни придётся загружать себя полной мерой, брать пример с Яна. Стрелять буду с Лорой, глядишь, ещё чему научусь. Сэр Майкл что-то говорил о прыжках через препятствия: тоже неплохо, чтобы отвлечься. Да ещё Аркадий расплатится за меч, и будет у меня своя личная денежка. Соберусь в дорогу как-нибудь, не маленькая.

Постойте-ка, а ведь сэр Майкл теперь мой единственный Наставник, значит, он и должен меня провожать? Вспоминаю лучистые серо-голубые глаза, ласковую улыбку, и на душе теплеет. Не пропаду я, с ним-то и с ребятами точно не пропаду.

И в который раз задумываюсь. Выходит, что за неполную неделю у меня здесь завелось больше друзей, чем в собственном мире?

А может, я, наконец, перестала замыкаться в себе? И те мои приятели-подруги, которых я считаю просто хорошими знакомыми — случись что, точно так же встанут рядом, помогут, сумеют отвести беду… А я? Я — встану? Или настолько привыкла получать, что не догадаюсь и отдать, когда придёт время?

Накрываю на стол. Янек ковыряется в тарелке нехотя, видно, что подавлен.

— Ян, — пытаюсь я его подбодрить, — перестань. Не первый раз он на войну уходит. Да и не война это — так, заставы охранять, и не один он там. Вернётся, куда он денется?

Ян поднимает голову, что-то собирается сказать. Передумав, тянется за чаем. Вспоминаю кое-что, говорю задумчиво:

— А ведь с ним ещё долго ничего плохого не случится. Я сама ему на рубаху Валькирию поставила, а в ней силы всех воинских оберегов сплетаются. Поверь, она дорогого стоит.

И снова, как когда-то, мы вместе собираем со стола, молча моем посуду, смотрим на улицу. У каждого из нас свои думы, невесёлые.

Переодеваюсь в ожидании сэра Майкла, опять прилипаю к окну. Жду. Но вместо Паладина во двор въезжает воевода. Без дружины, без Васюты. И то, что он один, почему-то пугает меня больше всего.

На негнущихся ногах выхожу.

— Здрава буди, Обережница, — говорит он, спешиваясь. В тяжёлом панцире, плащ не алый, а попроще, серый, дорожный. Снимает шлем. Взгляд тяжёлый, ничего хорошего не предвещающий. Ох, не так он на меня смотрел в нашу первую встречу!

В мыслях у меня одно: Васюта… Ранен? Убит?

— Жив? — только и спрашиваю.

Вслед за мной на крыльцо выскакивает Ян.

— Да жив, — с какой-то досадой отвечает воевода. Неспешно оглаживает коня, медлит с дальнейшим. Что же такое он не решается сказать?

— Давай, Ипатий, — тороплю, хоть внутри всё сжимается. — Говори всё сразу.

Он досадливо хлопает рукавицами о ладонь. И выдаёт то, чего я никак не ожидаю услышать.

— Сороковник он пошёл за тебя выполнять. — Смотрит мне прямо в глаза. — Прости, обережница, что такие вести приношу.

Сперва до меня не доходит. Я даже головой трясу.

— Подожди. Повтори. Я не поняла.

— Сороковник твой он на себя берёт, — с расстановкой говорит воевода. — Решил, как твой мужчина и защитник. Нельзя тебе рисковать, шансов у тебя мало — пройти. А он — воин, справится.

— Решил, значит… — В растерянности опускаюсь прямо на ступеньки. Ян кладёт руки мне на плечи, то ли защищая, то ли поддерживая. — И ты так думаешь, воевода? Что мне не пройти?

Он отводит глаза.

— Баба ты. Можешь испугаться, подставиться. Квесты, может, и осилишь, а Финал не пройдёшь.

В груди у меня ворочается какой-то тяжкий клуб, мешает вдохнуть.

— А что же тогда все вокруг, — говорю спокойно и незло, — уверяли, что я такая сильная? Васюта, сэр, Лора с Аркадием. И кто из них мне врёт, они или ты?

Молчит. Собственно, понимаю, что он ни при чём, всего лишь передаёт, что велено. Васютой велено. От этого тяжело вдвойне. Словно…

…Словно меня опять бросили. Как когда-то.

— Сюда зачем приехал? Всё сказал? Уходи.

— Не всё. Слово от тебя нужно отказное, что согласна ты Сороковник Васюте передать. Тут договоров на бумаге не пишут, сказать достаточно. Дважды, чтобы разных толкований не было.

Ян судорожно стискивает мне плечи. Осторожно пожимаю ему пальцы. Встаю.

Значит, как я скажу, так и будет. Вот и ладно, а то повадились все за меня решать… И пусть не думают, что я сейчас в истерике начну биться.

— Ну, так слушай, воевода. Я свой Сороковник никому не уступаю. — За спиной порывисто выдыхает Ян. — И давай для ясности повторю, дважды, как полагается: я свой Сороковник пройду сама, полностью, до конца, до точки! И никаких разночтений тут быть не может, так и передай Васюте.

Дорого мне даётся это спокойствие. Аж челюсти сводит.

— Вот уж удивила, — быстро отвечает воевода. — Думаешь, он иного ждал? Так я тебя дома запру, чтоб раньше срока не уехала.

Шагает ко мне. Ян выступает вперёд, и, кажется, становится выше ростом. Кулаки сжаты, плечи шире стали…

— Осади назад, воевода, — говорит… властно даже так говорит. На равных. — Пока Васюты нет, — я здесь хозяин, и запереть её никому не позволю.

Вот это да!

— Так я и тебя могу… — начинает воевода, удивлённый, но тут меня прорывает.

— Вот что, Ипатий, — говорю зло. — Я сорок с лишним годков как-то своим умом жила, с чего это вы вдруг решили, что мне ваши советы и помощь понадобились? Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, а мы уж как-нибудь сами о себе позаботимся!

— Хлопцев расставлю на караул — говорит он хладнокровно. — В дом, может, и не зайду, так и быть, но со двора ты не выйдешь.

— Да ты рехнулся! У тебя на заставах людей не хватает, добровольцев ищешь и при всём этом будешь их с постов снимать, бабу караулить? Сам-то понимаешь, что говоришь?

Другой бы меня уже по стенке размазал за такие речи. Но старый вояка лишь отвечает сдержано:

— Обещал я. Сердись, сколько хочешь, но я слово дал: пока твоих десять дней не пройдёт, не выпущу из города.

— Ах ты…

Я задыхаюсь от злости и возмущения, ищу слова побольнее. Он бледнеет.

— Говори, что хочешь, обережница. Ты в своём праве.

Это меня отрезвляют.

В своём праве, да. Сейчас как пошлю его… А что он имеет в виду?

Боится, должно быть, что проклинать начнёшь, услужливо подсказывает некто голос. Ты ж сейчас негативом по самую маковку заряжена, как припечатаешь его — семи поколениям не отмыться! Не просто так он бледнеет да пятится, хоть сам крученый да верченый…

Поспешно опускаю глаза. Заставляю себя остыть.

— Ты-то тут причём? Успокойся. Ничего не скажу. Что за слово он с тебя взял?

Он смотрит исподлобья. Неужто пронесло? Ян по-прежнему настороже, но хоть кулаки не сжимает, сложил руки на груди.

— У тебя сегодня седьмой день, так? — Допустим. Он загибает пальцы: — Седьмой, восьмой, девятый дни и десятый до полуночи я за тобой слежу, чтоб ты из города никоим образом не ушла. И я это сделаю, даже если заставы оголю. Так что, Ванесса, не серчай, но, может, договоримся…

Я не верю своим ушам. Договоримся? Он думает, после всего сказанного я на какие-то переговоры пойду?

Ипатий тяжело присаживается на крылечко, кладёт шлем рядом. Приглаживает седой загривок. Нелегко ему этот разговор даётся.

— Вишь, как получается, — говорит смирно. Ага, решил, что гроза пронеслась, можно расслабиться, и даже тон сменил. — Не мог я другу отказать. Слово дал, не узнав, о чём речь пойдёт, а потом уж не откажешься. Поймал он меня. И теперь за ради твоего упрямства должен я людьми рисковать? Ты подумай: ведь если сбежать попробуешь, мне ж из города все выходы перекрыть надо будет, а их восемь, да вдоль дорог дозоры ставить, да менять их. Вот и подсчитай, во что оно обойдётся, и скольких ты людей на границах под смерть подставишь.

Такого поворота я не ожидаю.

— Я, значит, подставлю. Я. Умнее ничего не мог придумать?

— Ты умная — ты и придумывай! — неожиданно срывается он. — А я между вами попал, как промеж двух огней!

В изнеможении опускаюсь рядом. Так и сидим бок о бок, вчерашние друзья, сегодняшние недруги.

— Десятый день, говоришь… до полуночи. — Я задумываюсь. И вдруг кое-что вспоминаю из моего вчерашнего разговора с Аркадием.

А ведь Васюта с Ипатием не знают, когда именно я попала в этот мир! Никто не знает, кроме Галы. А тот десятый день до полуночи — это лишь начало десятых суток, и у меня будет ещё время до следующего вечера. Моё личное время, о котором никто не догадывается.

Воевода смотрит настороженно. Моё неожиданное спокойствие его беспокоит.

— Не придётся тебе ничего нарушать, — говорю холодно. — Так и быть, и я тебе слово даю: до указанного часа из города — ни ногой. Хлопцев своих из-за меня не отвлекай, пусть своим делом занимаются, но только учти: я потом всё равно уеду, здесь не останусь.

Он прищуривается.

— Ох, где-то ты меня обводишь, обережница, чую. Где-то совсем уж в простом…

— Лишних трудов на себя не бери. Тебе что нужно было? Чтоб я весь тобой указанный срок дома высидела, так я высижу. Доволен?

— А от квеста, значит, не отказываешься. — Он поднимается на ноги, смотрит на меня сверху вниз изучающе. — И в чём хитрость? Не скажешь, — отвечает сам себе. И неожиданно с облегчением добавляет: — А я и допытываться не стану, не моё это дело.

Собирается уходить.

- Постой, — перехватываю, — спросить хочу. Вот ты, воевода, давно Васюту знаешь?

— Ну, давно. Вместе сюда попали. А зачем тебе?

— А меня — говорю, — сколько знаешь? Что смотришь? Один-единственный раз до сегодняшнего дня видел. Что же ты…

Не хочу, чтобы голос дрожал, но горло сжимается. Сглатываю комок.

- Неужели я тебе дороже друга? Как ты мог его на смерть отпустить? Ежели на меня, непутёвую, в первый же квест ящера выпустили, то кого же ему приготовят, да ещё к Финалу? Как ты мог, Ипатий?

Не реветь. Марш в дом, Ваня, хватит тут рассусоливать.

— Дочери у тебя, — говорит он мне вслед. — Не мог Васюта допустить, чтобы, если сгинешь, они совсем одни остались.

Ухожу, не ответив.

Делаю несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы успокоиться, иду умыться. Хватит. Больше слёз не будет. И снова занимаю свой пост у окошка в ожидании сэра Майкла.

— Ваня, — говорит Ян, и я вдруг вижу, какие у него измученные глаза. — Ваничка, спасибо.

У меня дрожат губы. «Ваничка». Только бы лапушкой не назвал.

А ведь он знал, парнишка, догадываюсь внезапно. Потому с утра и был не в себе, а я-то ему соль на раны сыпала… Видать, и с него Муромец слово взял какое-то.

А не подумал, со внезапной злостью думаю, что случись с ним страшное — и с кем тогда племяш останется? Один на всём белом свете?

— Всё в порядке, Ян, — отвечаю уже спокойно. — Неужели ты думаешь, что я бы согласилась? Не привыкла я за чужими спинами отсиживаться.

И думаю: зачем же я вчера промолчала? Чего боялась? Надо было рассказать и про степняков, которых сама подстрелила, и про то, что обнаружила их раньше всех, и как Аркашу вылечила. Меч этот, чтоб ему пусто, притащить, как доказательство: на, мол, любуйся, Наставничек! Гордись! Как же права была Лора, нельзя молчать, нельзя! Ведь Васюта до сих пор так и видит во мне беспомощную «лапушку», нежную да хрупкую. А я ещё своими пирогами да песнями, д шитьём обережным образ этот только поддержала. Как меня после этого отпускать?

И как он сказал строго тогда, ночью: дома сиди, чтобы не подстрелили случайно… А на кой тогда учил?

— Я ж тебе в тот раз не досказал, — слышу Яна и только сейчас понимаю, что он уже давно о чём-то говорит. — Дядька вообще не любит об этом судачить, а недавно особо напомнил, чтобы я тебе не проболтался. Он два Сороковника прошёл: за себя и за сестру, мамку мою. Куда ж ей с пузом-то на подвиги соваться? А вернуться очень уж хотела: дома муж да родители… Отец их тогда сильно недужный был. Вот Васюта с неё согласие и стряс, за ради них всех да меня, ещё не родившегося. И прошёл оба Финала.

— А как же…

Боюсь сказать лишнее, чтобы не разбередить мальчишке душу. Но он, видимо, решился себя не жалеть.

— Новый квест всегда в новой локации. Не подгадаешь, где портал появится. Дядьке его портал открылся на полпути в соседний город, да не успел он мать довести. Она прежде срока рожать начала, куда её с места трогать-то. И потом уж, когда… — Проглотывает слово «умерла». - …Закрылся портал. Вот мы тут и остались.

— Остались, — эхом откликаюсь.

— Обережница она была. Таких среди наших больше нет. Вот и странно: ты вроде из другого мира, а тоже Обережница. Никто такого и не ожидал, потому, должно, и не распознали тебя сразу. Васюта ещё удивился, когда ты на шкатулке Макошин оберег узнала, видно, правду говорят, что Макошь в любом мире объявиться может.

— А звали её…

— Василиса.

Вот так. Василий и Василиса.

Не буду об этом больше, потому что реветь себе запретила. Теперь думать надо, как дальше жить. Слово, данное воеводе, я сдержу, до полуночи десятого дня дотерплю, а с утра — в путь. И никто мне не указ, чем хочу, тем до этого срока и занимаюсь: хоть стреляю, хоть с амазонками ношусь, хоть полрынка скуплю себе в дорогу — кому какое дело? Не взыщи, Вася. Ты про дедов моих расспрашивал, что войну прошли, ты сам их мне в пример ставил, так я теперь их память позорить не буду. Они свою ношу на других не перекладывали.

Всё, Ваня, всё. Попала ты сюда одна, одна и справляйся. А пока что сиди, поджидай своего сэра. У тебя по расписанию занятия по верховой езде, так что не нарушай режим.

…Время идёт, а доблестного паладина всё нет.

А не в курсе ли наш златокудрый, что меня в собственный Сороковник не пускают? Нет ли тут заговора? Если знал племянник, знал воевода — то с другом-то мой Муромец наверняка сокровенным поделился! Меня обжигает ещё одно воспоминание: «Понадобится помощь — обращайся к Майклу!» — так, кажется, сказал Васюта совсем недавно, как раз до того, как мы с Лорой встретились. Он всё решил уже тогда! И распланировал! И…

…и прощался со мной. Только сразу — не смог, потому и примчался вечером.

У меня даже руки опускаются.

И сэр драгоценный, выходит, тоже знал всё заранее? О чём они с Васютой беседовали наедине? Если так — он же и запрёт меня в светлице, и замок повесит для верности. И тысячу причин найдёт: ради моего же блага, из чувства ответственности, чтобы исполнить волю друга, отправившегося на подвиги… Почему он до сих пор не приехал?

О, сэр Майкл, только не это! Умоляю!

Да нет же! Вчера утром ему ещё ничего не было известно о Васином решении, он приехал со своими какими-то проблемами. А второй раз они встретились с Васютой на лугу, но почти не общались. Прекрати, Ваня. Это уже паранойя. Так ты скоро и Нору подозревать начнёшь.

Где она, кстати?

Ян кивает за окно.

— Вон, в Хорсовой будке лежит. Тоже тоскует.

Тоже? Так заметно, что я тоскую? Поспешно выхожу. Собакина моя, бедная и бледная, высовывает из будки морду и скулит. Присаживаюсь рядом.

— Погоди, моя хорошая, вот придёт твой несравненный сэр Аркадий и развеселит тебя. Видишь, как получается, обе мы с тобой брошенные. Придётся как-то дальше жить одним.

Странно, и Аркадия нет. А ведь они в последнее время с сэром одновременно появлялись…

Паранойя, Ваня. Уймись.

Нора с беспокойством принюхивается. Обшмыгивает мне руки, лапой пытается притянуть поближе к себе мою правую. Да ты что, собакин, рану мне зализывать собираешься? Нет уж, вы эти шуточки с Аркадием оставьте себе, а я всё же человек!

Встаю, и в глаза мне падает солнечный луч; машинально закрываюсь ладонью… и получаю мощный жгучий заряд, как будто перцем на ладонь сыпанули.

Янек, покачав головой, снова накладывает компресс с настойкой. Говорит решительно:

— Идём к Гале! Нечего тут высиживать, пока заражение не подхватила. Я тебя ни в какой квест не пущу, пока не вылечишься.

— Пошли уж, — говорю со вздохом. — Защитник ты мой…

Он глядит сурово: не смеюсь ли? Но я кротко опускаю глаза. Тяну Нору за поводок: пусть пройдётся с нами, развеется. Собакина грустно выползает из будки, глаза у неё… хоть платочек наготове держи, слёзы утирать. Вздыхает по-человечески.

У нас с тобой осталось ещё много вздохов, родная. Надолго хватит.

***

Входной двери в Галин дом просто нет. На месте проёма — продолжение гладкой кирпичной стены.

— Морок это, — хмурится Ян. — Не откроется, если хозяйка не захочет принять. Видал я такое. Давай лучше обойдём, со двора наверняка вход есть, как у нас.

Мы огибаем дом, и вдруг сердце моё подпрыгивает. Потому что у коновязи рядом с Васильком — ах, сэр, оказывается, здесь! — я вижу большого чёрного коня. Едва не бегу вперёд, но разочаровано останавливаюсь. Нет, это не Чёрт. Не такой громадный; сам изящен и тонок в кости… почему-то на ум приходит выражение «арабских кровей», хотя кто их знает, как они выглядят, эти арабские скакуны. Он недобро косит чёрным глазом, отфыркивается, трясёт головой. Запах ему мой не нравится, что ли? Грива у него… я приглядываюсь. Грива заплетена в мелкие косички, сбруя богатая, отделана серебром, да что сбруя — даже копыта посеребрены! Рядом с белоснежным Васильком он кажется не просто чёрным, а вымазанным в саже или в китайской туши.

Нора пятится и глухо рычит.

— Вот гадство, — досадливо говорит Ян. На лице его прописано слово куда более энергичное. — И этот тёмный здесь.

— Что за тёмный? Это его конь, что ли?

— Мага. Есть у нашего сэра друг, что их вместе держит — ума не дам. С Норой теперь не войдёшь, собаки его не любят.

— Почему? Он кто?

— А что, сэр тебе о нём не рассказывал? Это же…

Нора рычит, уже не на коня, а в сторону Галиного дома.

Дверь распахивается, на пороге возникает сэр Майкл. Проём невысок, и чтобы выйти, паладину при его-то росте приходится слегка пригнуть голову. И лишь только он выпрямляется — я вижу неподдельную скорбь на его челе и понимаю, почему он так долго не приезжал. Здесь что-то случилось.

— Вы здесь? — спрашивает он. — Вдвоем? Не в добрый час, друзья мои, уж лучше бы вам уйти.

На миг оборачивается — похоже, из комнаты ему что-то говорят.

— Ну, хорошо. Она вас зовёт, Иоанна, пройдите. А вы, Ян, пока останьтесь, тем более, с Норой, за ней бы нужно присмотреть.

— Это я уже понял, — Ян выразительно смотрит на чёрного жеребца. — Вижу, что не ко времени.

— Ян, она умирает, — говорит сэр Майкл. — Вы понимаете, что мы не могли оставить её одну…

Дальнейших объяснений не слушаю: рвусь мимо него в открытую дверь и вбегаю в кухню. Я ещё помню, у Галы там и столовая, и приёмная — всё вместе, и диванчик уютный вдоль свободной стены… На этом диванчике она и лежит, серая, словно пылью припорошенная, в один цвет со своим извечным свитером из некрашеной шерсти. Высохшая. Глаза уже запали.

Но сперва я вижу её руки: аристократичные кисти с чётко обозначенными жилками и венами, истончённые пальцы, перебирающие сладки пледа, змейку на запястье, беспомощно свесившую головку. Пальцы в непрерывном движении: то собирают складки пледа, то расправляют, то взмывают, жестикулируя, как будто она что-то оживлённо рассказывает, вот только губы при этом не шевелятся.

Точно так же «обирался» отец. Есть вещи, которые не забываются.

— Гала, — говорю я чужим бесцветным голосом. — Гала. Как же так.

Я обмирала от страха ночами, давилась плачем в подушку, но меня утешал Васюта. Я вживалась, училась новому, заводила друзей. Жила, окружённая людьми. Она всё это время умирала одна. Да ещё и просила её не беспокоить.

Она нянькалась со мной и раненой девочкой. Делилась, чем могла. Сдала с рук на руки человеку, который, заведомо знала, обо мне позаботится. В открытую капала лекарство в настойку. Маскировала приступы боли под дурное настроение. Умирала.

А я о ней забыла. И если бы не Ян, — не вспомнила бы.

— Не реви, — говорит. — Сядь. Хочешь помочь — побудь со мной… до конца. Уже немного осталось.

Вокруг неё пульсирует чёрная дымка.

— Ауру видишь, — не спрашивает, а утвердительно говорит она. — Хорошо, всё-таки что-то проклюнулось. Сказано, не реви. Воды дай.

Вздрагиваю, потому что рядом со мной неслышно вырастает тёмный силуэт. В кухне полумрак, из-за этого, зайдя со света, я не заметила, что здесь ещё кто-то. Должно быть, тот самый загадочный друг сэра. Не успеваю его разглядеть толком, потому, что он уже протягивает стакан с водой, и я спешу помочь Гале напиться. Струйка проливается ей на подбородок, и та же рука в чёрном бархатном рукаве, унизанная серебряными кольцами протягивает мне полотенце. Почему-то я не осмеливаюсь поднять глаза выше. Промокаю Гале подбородок.

— Слабость, — говорит она с неудовольствием, — вот что хуже всего. Обидно быть беспомощной.

В соседней комнате часы бьют полдень. Пальцы ведуньи снова приходят в движение, продолжая страшный ритуал, и, не выдержав, я перехватываю её руки. Вижу боковым зрением, что тот, неизвестный, вдруг подаётся ко мне, словно желая остановить — кого? — но не успевает. Пальцы Галы обвиваются вокруг моих запястий. И замирают.

— Гала, — раздаётся сзади угрожающе. — Гала, не вздумай…

У меня кровь стынет в жилах от этого голоса: низкого, мрачного завораживающего.

— Будет тебе, Мага, — усмехается она. — Не для неё мои дары, не потянет. А тебе всё одно не отдам, пусть со мной уйдут.

— Себя же мучаешь, — отвечает он словно с горечью.

— Хочу и мучаю, твоё какое дело? — огрызается Гала, на миг преображаясь в прежнюю, ершистую. — Как решила, так и будет. Ну, вот что, мальчики, — говорит внезапно, и я понимаю, что сэр Майкл уже здесь. — Вам тут делать нечего. Простились уже. Теперь идите, а со мной Ванесса останется.

Сэр собирается коснуться её плеча, но Гала нервно вжимается в подушку. Шипит:

— Не тронь, забыл, что вчера было? Опять выпью до донышка, а толку не будет. За неё не бойся, — кивает на меня, — у женщин энергетика другая. — Смотрит на него с нежностью. — Ступай уж, Мишенька. Если хочешь — в лоб целуй, а трогать не трогай.

Задохнувшись, умолкает. После паузы торопит:

— И ты иди, Мага. Спасибо, что рядом были. Не обессудьте, что гоню: не хочу, чтобы страшной такой видели, а то чем дальше, тем хуже.

Сэр Майкл, склонившись, целует её в лоб. На глазах у него слёзы. Молча уходит. Тот, которого называют Магой, прощается так же. Но при этом ещё шепчет что-то на ухо. Она отрицательно качает головой.

— Не проси, дружок. Хотела бы жить — даже за твоё предложение уцепилась бы, да ты же знаешь… Выбрала я.

Они смотрят друг другу в глаза, и внезапно он целует её в губы. И снова шепчет что-то. Я разбираю только: «не бойся».

— Знаю, — отвечает она и блаженно улыбается. И говорит с нежностью: — Ах ты, паршивец… спасибо, что не побоялся. Только всё равно не отдам.

Он идёт к выходу. У самой двери оборачивается. Смотрит — на меня. Сообщает сухо, как будто и не было только что трогательной сцены:

— Если что — зови, мы рядом.

Уходит. Гала неуловимо быстро щёлкает пальцами, и дверь зарастает.

— И внутри, и снаружи перекрыто, — сообщает она довольно. — Ещё могу… Не трусь, Ванесса, как умру — все мои заморочки исчезнут, выйдешь спокойно. А пока сиди, раз подвязалась.

И замолкает надолго. Я невольно почёсываю ладонь: она всё ещё зудит, но не будешь сейчас жаловаться!

— Он ко мне приходил, — внезапно говорит она. — Васюта твой. Всё рассказал. Неужто отпустишь?

Сердито мотаю головой.

— Вот и молодец. Такими не пробрасываются. Только смотри за этими двумя, не больно-то они тебя отпустят. У них обоих причины есть…

Дышит она с трудом.

— Лёгкие скоро начнут отекать, — Гала морщится и пробует переменить позу. Я помогаю. — Слушай сюда. Как хоронить магов, ты не знаешь. Мальчикам… это ни к чему, для сэра слишком тяжело, а Маге лучше вообще в руки не попадаться после смерти. И местных сюда пускать нельзя — растащат всё, беды не оберёшься. Я заговорила шар, — она кивает на столик с хрустальным шаром, — он вроде как на таймере. Впитает ауру… то, что после меня останется, скинет инфу в Ковен, а через полчаса всё здесь сгорит к чёртовой бабушке. — Пауза. — За это время успеете тут пройтись, если что нужно — возьмёте. Только не увлекайтесь, помните о времени. Книги не бери, тебе не к чему, не магичка ты…

Она закашливается, сплёвывает в платок.

Я не знаю, что сказать. Подбодрить? Так она сама знает, что считанные часы остались. Врать про то, что всех нас ТАМ ждёт? Это ей, думаю, поболее моего известно. И понимаю, что слова тут лишние.

— Покаюсь, — темнеющие губы снова складываются в усмешку. — Теперь уж всё равно. Ругай меня, не ругай — это я руку приложила, чтобы тебя из твоего мира выдернуть. Я — и ещё кое-кто. Что уставилась? Васюту жалко было. Ты не думай, ничего у нас с ним… Просто друзья. Я, когда поняла, что недолго осталось, решила: надо к нему поближе такую вот… домашнюю, чтобы согрела, наконец. Чтобы оттаял.

— У тебя получилось, — мёртво отзываюсь я.

— Вижу. — Снова кашель. — Даже слишком. Я же не думала, что так обмишулимся. Думала, появится простая уютная цыпочка… Васюта — он же боевых баб на нюх не выносит, ему лапушку подавай… — Насмешливо продолжает: — У цыпочки и страхи малые, так, страстишки, как-нибудь отбилась бы ты с нашей помощью. А здесь на тебя сразу такого зверя выпустили. Мы всё в толк не могли взять, почему. И не поймём уже.

Почему она всё время говорит «мы»?

Она вглядывается, вчитывается в меня в последний раз.

— Кто-то за тобой стоит…. уже не вижу, кто. В расчёте на него и квесты будут строить. Не расслабляйся, голуба.

Глаза её подёргиваются серым.

— Больно? — спрашиваю. Прислушиваюсь к своим ощущениям, хочу услышать её, как вчера Аркадия, но — тихо. — Дать чего?

Она качает головой.

— Не болит. Заглушила. За руку возьми. И не думай ничего мне перекачивать, я закрылась. Хочешь, чтобы я ещё сутки мучилась? Миша вон тоже попробовал, сам был не рад.

Её пальцы снова вцепляются в мои, настолько сильно, что боль отдаёт уколом в сердце. Гала лежит, не шевелясь, а я боюсь двинуться, чтобы её не растревожить.

У неё был Королевский Рубин. Теперь я понимаю, почему она не хотела его брать. Жить не хотела. Предпочла отдать девочке. А ведь какой-то миг колебалась…

Через полчаса она открывает глаза.

— Если вернёшься, — передай моему Волокитину, что он сволочь.

Кто такой Волокитин, и где его найти, так и не сказала.

Ещё через полчаса она просит повернуть её набок. Сама не может.

В половине второго велит достать из ящика стола свечи. Свечи церковные, православные, откуда и как они здесь появились, вряд ли я узнаю.

— Спички там же. Зажжешь… когда уже отходить начну.

В два часа я раскуриваю ей папиросу. Говорить о вреде курения в такой момент глупо.

— И сама, — просит она. — Мне так легче. Держи при себе, — взглядом показывает на портсигар, — может, ещё попрошу.

Чернота вокруг неё сгущается и проблёскивает редкой искрой. Лицо — в дымке. От змейки на руке остался только контур. Временами она впадает в забытьё.

Я смачиваю ей сохнущие губы водой. Хоть она и не просит — но от того, что больше не говорит. Время от времени растираю ей руки и ступни, но это не помогает: они всё холоднее.

В три она открывает глаза и шепчет:

— Всё.

Но это ещё не конец.

Вскоре меняется дыхание. На вздохе — болезненный всхлип, на выдохе стон. Я знаю, что будет дальше, поэтому зажигаю свечи. Одну ставлю на стол, другую вкладываю в восковые холодные пальцы. Ян, наверное, уже с ума сходит от неизвестности; а как там сэр Майкл со своим тёмным другом? Сейчас я бы и ему порадовалась, был бы рядом.

Её лицо преображается. Глаза проваливаются ещё больше. Кожа натягивается, разглаживаются морщины, выпирает шрам над левой бровью.

Не забыть: у меня потом полчаса. Нужно успеть сделать что-то важное…

Воск хороший, и свечи горят медленно, бездымно. Я по-прежнему смачиваю ей губы и протираю лицо. Держу руку, трогаю ступни — они уже остыли. Но хочется думать, что она всё ещё чувствует, и что от моих касаний ей легче.

Несколько раз зову её по имени. Нет ответа. Хрипы усиливаются.

Когда часы подают голос в очередной раз, застывшее лицо внезапно искажает судорога.

Бьёт четыре часа. И вслед за последним ударом приходит полная тишина. Дыхания нет. Свечи гаснут.

Не успеваю отследить, когда исчезает чёрная дымка с лица: сейчас оно чисто, лишь желтоватого оттенка. На столе покрывается трещинами и распадается хрустальный шар. Как и сэр Майкл, целую её в лоб. Ты меня встретила в этом Мире, я тебя проводила.

Спасибо за всё.

На месте дверного проёма пробегает рябь, словно отдёрнули прозрачную занавеску. Дверь со скрипом отворяется: заходите, кто хотите.

Последняя шутка?

Сэр Майкл тяжело переступает порог. C тревогой всматривается мне в лицо, переводит взгляд на высохшую куклу, ещё недавно бывшую Галой, и прикрывает на миг глаза.

А открыв, неверяще смотрит куда-то позади меня.

Он застывает на месте, как вкопанный, поэтому Маге приходится потеснить его, чтобы пройти, и тоже озадаченно уставиться за мою спину.

— Ну, и что это за явление? — наконец говорит он.

Должно быть я в шоке: не каждый день у меня на руках умирают ведуньи, да ещё так тяжело умирают… Только этим могу объяснить, что до сих пор пялюсь на них, ничего не понимая. Затем догадываюсь обернуться. И в дверях напротив — вижу девушку. Она абсолютно голая, она щурится на свет, она пытается тереть глаза, будто только что проснулась.

— Господи, — только и могу сказать я. Потом до меня доходит.

За время пребывания в коконе она истончилась до такой степени, что, кажется, вот-вот надломится в талии. Личико посветлело, глаза смотрят почти осмысленно… Почти.

— Сэр Майкл, — говорю, — это же она. — Это же ей Гала… Рубин…

Он уже набрасывает на её узенькие плечи куртку. Обнимает, словно прикрывая собой. И я, наконец, отмираю. Таймер.

— Полчаса. У нас есть полчаса, так Гала сказала. Я успею что-нибудь найти из одежды. Да усадите её, она же едва на ногах держится!

И бегу в ту дверь, откуда девочка появилась, и мечусь в поисках нужной комнаты. Вот спальня, вот шкаф, отсюда Гала вытряхивала шмотки, дабы найти мне что-нибудь взамен изгвазданной рубахи. Распахиваю створки.

Бельё искать некогда. Брючки, юбки… вот эту беру юбчонку, длинную, с запахом: одевать быстрее, да и сподручнее. Девочка, похоже, неадекватна, хорошо ещё, что ходит самостоятельно.

А ведь если бы она не очнулась, я бы про неё и не вспомнила. Никто не хватился бы. Не слишком ли многих я забываю в последнее время?

Блузка не годится, она на пуговицах, лучше взять футболку и свитер. Наугад выхватываю из коробки какие-то балетки, тяну с вешалки куртку. Всё. Бегом!

Девочка сидит в кресле. Сэр, конечно, уже водрузил ладонь ей на лоб и внимательно вчитывается. Налетаю на них как вихрь, и ему приходится мне помогать: приподнимать, опускать, поворачивать безвольное тельце. Потому что одно дело — одеть ребёнка, и совсем другое — почти взрослого человека, который, хоть и хрупкого телосложения, но почему-то неповоротлив, с весьма негибкими длинными конечностями. Впрочем, девочка послушно подставляет руки и ноги, просовывает голову в горловину футболки… Ну, хоть что-то. Приходит черёд обуви.

— Сколько у нас времени? — спрашиваю, запыхавшись, у Маги. На сэра Майкла надежды мало, у него внимание полностью переключено на новый объект заботы.

— Минут двадцать съели, — отвечает Мага. — Пора уходить. Зная Галу, могу сказать, что скоро здесь заполыхает.

Сэр Майкл приглашает девочку к выходу, но она смотрит непонимающе; тогда он просто выносит её на руках.

Мага смеряет меня взглядом, будто прикидывает на вес.

— Сама пойдёшь, или как?

— А… — я даже теряюсь. — Иду, конечно.

Он приостанавливается у двери, пропуская меня, и вдруг спрашивает:

— Она тебе что-нибудь передала? Успела?

Пристально вглядывается. И я, наконец, ближе к дневному свету, тоже могу толком его разглядеть. Высок, почти красив, странно белокож; про таких говорят: «Всё лето в подвале просидел!» Жгуче-чёрные кудри вкупе с жуковыми глазами только оттеняют бледность. Не иначе, гость с Восточного сектора. Конь у него арабских кровей… Да что я себе придумываю!

Он, не дождавшись ответа, хватает за руки, выворачивая, осматривает запястья. Что-то выискивает. На холодных цепких пальцах блестят чернью серебряные холодные кольца.

Я настолько шокирована его бесцеремонностью, что и сказать ничего не могу. Молча пытаюсь высвободиться. Он, как мне кажется, разочарован; отпускает меня, и, не глядя больше, выходит.

На пороге я оборачиваюсь в последний раз. Прощай, Гала.

Аккуратно прикрываю за собой дверь. И та снова срастается со стеной.

— А где Ян? — ищу глазами. Сэр Майкл распутывает поводья Василька, девочка стоит рядом, не сводя с него глаз.

— Давно отправили твоего парня, вместе с собакой, — цедит Мага. Он как будто и не спешит. — Майкл, давай-ка, я тебе подсажу это чудо природы. А твою Ванессу как-нибудь доставлю, не беспокойся.

С его помощью сэр бережно усаживает девочку впереди себя. Я потихоньку пячусь, потому что очередь вроде как за мной, а сидеть за спиной у неприятного мне человека, да ещё на таком агрессивном звере, побаиваюсь. А ну, как взовьётся на дыбы — ведь сбросит, и не заметит. А впереди себя Мага не станет меня сажать, да он вообще, похоже, не собирается со мной церемониться. Лучше я пешком побегу…

— Куда! — пресекает он мои поползновения. И словно пригвождает меня к земле одним своим словом.

Одновременно с этим сэр Майкл бросает:

- Поторопитесь! — и выезжает со двора, оглядываясь в нашу сторону.

— Так, — жёстко говорит Мага. — Нет времени ни тебе ломаться, ни мне тебя уговаривать. Через две минуты тут всё рванёт. Давай быстро!

И я вижу в его тёмных глазах отражение языков пламени, что уже пляшут за оконными стёклами.

Он стряхивает для меня стремя, и протягивает руку. Левую! А я вчера полдня училась забираться с правой! Хмурится, склоняется ко мне, предлагая локоть. Собравшись с духом, вдеваю кое-как ногу — стремя выше привычного, хватаюсь за этот локоть и за запястье, рывком подтягиваюсь. Он, как пушинку, забрасывает меня на конский круп. Поспешно цепляюсь за плечи и чувствую под верхней одеждой что-то твёрдое.

— Села? Там наплечники, руки будут скользить. Держись за пояс, — говорит он. И бросает коня вперёд. Ну, за что успела, за то и схватилась. Не зря он торопится: практически сразу до нас доносится мощный хлопок, и в спину ударяет жаркая воздушная волна.

Мага оборачивается. Я от его движения едва не слетаю.

— Молодец, Гала. Хороший последний штрих. Красиво.

И долго ещё позади в небе отсвечивает зарево пожара.