Глава 11

Если кто думает, что пребывание за мужской спиной приятно и внушает чувство защищённости — ошибается. Не спорю, в большинстве случаев — может, и так, но только не когда пытаешься за эту спину держаться, а конь под тобой так и норовит наподдать крупом. Я то и дело стучусь лбом в твёрдые лопатки Маги, в последний раз он даже недовольно дёргает плечом.

Мы уже достаточно далеко от горящего дома, причём с подветренной стороны, ни дыма, ни гари до нас не доносится. А обернуться ещё раз — глянуть в белёсое небо, ужаснуться зарницам средь бела дня — я не рискую, чтобы не свалиться на полном ходу. Какой же там бушует ад, если даже сейчас, ранним вечером, от языков пламени плясало над домом зарево…

Сэра мы нагоняем достаточно быстро, но ему не до нас: у него новый объект внимания. Признаться, я даже немного ревную, видя, как трогательно обращается паладин с этим объектом, а уж когда девочка, сомлев, прикрыла глаза и утомлённо склонила голову ему на грудь, и сэр обнял её покрепче и начал сдерживать Василька, чтобы не растрясти драгоценную ношу… К стыду своему, признаюсь: мне стало обидно за себя, обделённую. Но тут же я мысленно двинула себя по башке. К кому ревновать удумала? Малышка только-только очнулась, как у неё вообще сил хватило не то, что к людям выйти, а просто встать на ноги? Ведь в чём только душа держится: от той, что я увидела в первый раз, половина осталась. А наш дорогой сэр не по специализации — по характеру своему Паладин, защитник и спасатель, и это полудитя-полудевушка сейчас нуждается в нём больше всех нас взятых.

И, если уж откровенно, Ваня, тебе тоже перепало и внимания, и заботы. Забыла себя со сломанной шеей? Помнишь, как кое-кто твою головушку у себя на коленях держал, гладил, шептал ласково?

Ах, сэр Майкл… Жаль, что попасть в зону вашего внимания можно, только влипнув во что-нибудь опасное для здоровья.

С другой стороны, если Наставник даёт мне больше воли, значит, я хорошо приспосабливаюсь. Ведь ему скоро отпускать меня в свободный полёт, и уж такой ошибки, как с Васютой, повторять нельзя: Наставник должен быть уверен в моей самостоятельности.

Мысли мои невольно перетекают в другое русло. Как-то так получается, что, ещё не выехав в квест, я уже несу потери. Как ни крути, а Васюту мне увидеть не суждено. Если уеду, как и решила — вероятность того, что наши пути пересекутся, ничтожна, а ежели меня всё же силком удержат на месте — Васюта Финал пройдёт, не сомневаюсь, но портал-то откроется для меня! И, наверняка, где-то рядом со мной, и мне ничего не останется, кроме как шагнуть в него, и я это сделаю, как бог свят, чтобы вернуться к детям.

Вцепляюсь в Магин пояс покрепче. Кажется, я уже приноровилась к ходу его скакуна, а может, мы просто снизили скорость и больше не несёмся, как угорелые. И снова возвращаюсь к больной теме.

А ведь я больше не увижу не только Муромца. Пройдёт несколько дней — это при лучшем раскладе — и я навсегда расстанусь с паладином. Навсегда. И с боевой подругой. И с оборотником. И с Яном… У меня сжимается сердце. Сволочь ты, Мир. Гад ползучий. Одной рукой даёшь, другой отбираешь.

Вот что, говорю себе сурово… Ёжусь, потому что ни с того, ни с сего перехватывает дыхание и начинает печь под левой лопаткой… Нет, прошло. Вот что. Сколько раз тебе приходилось, провожая кого-то в последний путь, думать: ах, если бы я в своё время промолчала, не нагрубила, не сказала бы гадости, не обидела! Было дело? Сколько раз ты представляла: если бы всё вернуть, уж тогда я вела бы себя совсем иначе! Так вот, Ваня, оставшиеся дни ты будешь им всем улыбаться, даже если кто-то — например, прекрасный сэр, удумает посадить тебя под замок; ты будешь сама кротость и внимание, любовь и предупредительность, чтобы потом себя ни в чём не попрекнуть. Поняла? И начни прямо сейчас, чтобы потом локти не кусать.

— Куда едем, Майки? — окликает тем временем Мага. — Ты на дорогу-то хоть погляди, оторвись от своей принцессы.

— К Васюте, — отвечает сэр Майкл, и, осёкшись, переводит взгляд на меня. — Иоанна, простите, но так уж получилось, что в моём здешнем доме нет женщин, которые могли бы позаботиться о бедняжке. Могу я надеяться на ваше гостеприимство?

На моё? Так я же… Ну, в смысле, я же не жена Васюте, чтобы в его доме распоряжаться. И… значит, сэр Майкл знает, что Васюта уехал. Ян сказал. Да ведь и Гала, покойница, упомянула, что Муромец к ней сегодня заезжал, а она была не одна… Стоп, Ваня, не думать. Тебе задали вопрос, ответь со всей учтивостью, на которую способна.

— Конечно, сэр Майкл. — И добавляю: — Думаю, Ян тоже не будет против.

Что ни говори, а парень имеет куда больше прав командовать в этом доме, чем я.

Сэр благодарно кивает.

Он умудряется спешиться изящно и легко, не потревожив свою спутницу, затем бережно снимает её с Василька. На твёрдой земле девочку ведёт на сторону: всё-таки укачало в седле, поэтому Паладин несёт её в дом.

— Приехали. Отцепляйся, — не оборачиваясь, мрачно бросает Мага, — Делай как я.

С трудом разжимаю пальцы, кое-как хватаюсь за заднюю луку седла. Тоже вариант, и гораздо удобней, чем практически обнимать незнакомого мужчину. Почему я сразу так не сделала? А всё он: держись, мол, за пояс… Мага легко перекидывает ногу через лошадиную шею, разворачивается на левую сторону и спрыгивает. И, не глядя, предлагает руку, чтобы помочь слезть. Не произвёл он на меня впечатления джентльмена, нет… Пытаюсь поймать ногой стремя, но не дотягиваюсь: оно под длинноногого владельца.

Невольно приходится опереться на его руку, чтобы не завалиться при развороте. Мага подступает вплотную, и теперь мне надо бы тоже спрыгнуть. Примериваясь к его плечам, я нерешительно ёрзаю на лошадиной спине, ему надоедает ждать, он цапает меня за талию и сдёргивает вниз.

Я так и впечатываюсь ему в грудь. Да, это далеко не деликатные объятья сэра Майкла! Мало того, что этот тип не торопится разомкнуть руки, он до сих пор держит меня на весу.

— Эй! — Дрыгаю ногами в попытках коснуться земли. И тут словно чёрт подгадывает меня заглянуть в глаза Маги. Обомлеваю: должно быть, такой взгляд у гипнотизёров и у кобр: парализующий! — и поспешно опускаю очи долу. Меня неторопливо ставят на ноги, и мужская ладонь с моей талии бесцеремонно перемещается намного ниже. Тут уж срабатывают рефлексы: я изо всех сил вмазываю ему в плечо. И отшибаю кулак.

Мага хладнокровно отстраняется.

— Говорил же — наплечники у меня там. В следующий раз бей ниже.

— Следующего раза не будет, — сердито высвобождаюсь, вернее сказать — это он соизволит меня отпустить. На всех рысях бегу в дом.

— Ну-ну, — говорит он вслед.

И это — друг сэра Майкла? Такого человека? Грубиян, бабник и…и…

Ну, допустим, друг, успокаиваюсь. Тебе-то что? Ты его первый и последний раз в жизни видишь.

Сэр уже усадил девочку на стул рядом со столом и теперь объясняется с ошалевшим Яном. Я подсаживаюсь на корточки перед нашей гостьей.

— Ау! — говорю негромко, чтобы и внимание привлечь, и не напугать. — Детка!

Она обращает ко мне безмятежный взор. Глаза на мраморно-белом личике ясные, небесной голубизны, опушённые тёмными ресницами. Светло-русые ниже плеч волосы взъерошены, чёлка едва ли не свалялась, на затылке какой-то хохолок… Непорядок. Встаю, она поднимает вслед за мной взгляд. В рассеянности сую руки в карманы куртки, натыкаюсь на какой-то твёрдый прямоугольный предмет…

— Хозяйка! — окликают меня от двери. Мага стоит за порогом и взирает на меня с неудовольствием.

— Пройти дай, — коротко говорит он.

Не поняла? Хлопаю глазами в ответ.

— Нож-то из косяка вынь, — поясняет раздражённо.

Открываю рот, чтобы ответить… Закрываю. Молча подхожу к двери, мне приходится встать на цыпочки и потянуться, чтобы вытащить из притолоки заговорённый на луне ножик, и в этот момент я вдруг кажусь себе такой беззащитной перед этим человеком…. Шарахаюсь, потому что Мага зыркает на меня чёрным глазом неодобрительно. Нож ему мешает пройти, видите ли… Он не спеша переступает порог, а я, не решаясь повернуться к нему спиной, пячусь к девочке. Ах, да. Я же собиралась кое-что сделать.

Оставляю нож на столе и шарю в другом кармане. Вот она, расчёска. Девочка меж тем переводит взгляд с меня на Магу, и если вы думаете, что её личико при этом искажается от страха, то я вас разочарую: она лучезарно ему улыбается. И от этой улыбки вдруг просто расцветает.

А он, оказывается, тоже умеет улыбаться. При этом странно хорошеет и сбрасывает лет этак пять-шесть: расправляются лёгкие «гусиные лапки» у глаз, черты лица смягчаются, и вообще он становится почти приятным на вид. Словно величайшую драгоценность, берёт её ручку и говорит мягко:

— Как тебя зовут, дружок?

Голос у него сейчас не зловещий, не мрачный, а настолько полон теплоты и участия, что даже сердце трепещет и бьётся чаще. Чаще… У меня снова жжёт под лопаткой. С силой вздохнув, прогоняю это неприятное ощущения, пока сэр Майкл не почувствовал. Но он, как я уже сказала, ведёт переговоры с Яном

— А… — девочка пытается что-то сказать и запинается. Сэр Майкл, замерев, не сводит с неё глаз. — Ан…

— А ты покороче скажи. Проще, — советует Мага. — Ей пока ещё трудно даются длинные слова, — вполголоса сообщает сэру. И вновь обращается к нашей спасённой: — Как тебя дома называют, дружок?

— Ге-е-ля, — тянет она неуверенно, словно вспоминая, и с облегчением вздыхает. — Ге-ля, — словно выпевает, проверяет на слух, и голос её нежен и приятен. — Ан — … Ан — …

И снова сбивается.

— Анжелика? — подсказывает Мага. Она качает головой. Мага морщит лоб. — Геля… Ангелика! — вот так, с ударением на второй слог. — Угадал? — Она блаженно улыбается. Повторяет за ним уверенно:

- Ангелика.

— Ну вот, уже что-то. Майкл, Ян, знакомьтесь — это Ангелика. Геля, это сэр Майкл, наш паладин и твой будущий опекун, я так думаю; рядом с ним — Ян. Он хороший парень, вы подружитесь. А я — Мага. Просто Мага. Мы тоже подружимся.

А меня, значит, здесь просто нет. И со мной дружить не надо. Ну и ладно.

Пока сэр Майкл осторожно гладит девочку по запястью и пытается что-то выспросить, достаю, наконец, расчёску из кармана и начинаю причёсывать ребёнка. Сэр недоумённо смотрит на меня, как на неучтённый отвлекающий фактор, и возвращается к прерванному занятию. Геля от удовольствия щурится, как котёнок, которого после еды чешут под подбородком, и вот-вот замурлычет. Заплетаю ей «колосок» и ищу, чем бы завязать. Ян — он поблизости — находит льняное полотенце, моим ножом надрезает и отрывает узкую полоску, которую я и вплетаю вместо ленты.

Геля, словно очнувшись, с удивлением проводит руками по своей аккуратной головке, и её улыбка, увядшая было, снова расцветает.

— Хорошо, — тихо говорит она.

— Вот и славно, — отвечаю. — А вы, сэр Майкл, не смотрите на меня с таким упрёком; да, я вас прерываю, но мне кажется, или на сегодня хватит с неё ваших расспросов? Может, ей лучше прилечь?

— Вы правы, — спохватывается он. — Однако где же вы её разместите?

— Можно наверху, — предлагает Ян. — Там им с Ванессой будет удобнее вдвоём.

Это они меня без моего согласия в сиделки определили, что ли? Не буду я жить в Васиной комнате. Чтобы над каждой его вещью рыдать?

— Нет, — говорю решительно. — Вы, мужчины, сегодня здесь, завтра там, а она неизвестно когда на ноги встанет; вы хоть подумали, как я её по лестнице вверх-вниз таскать буду? Как вы себе это представляете? Ей же не век в постели лежать, нужно будет и расхаживаться, и на солнышко выходить почаще. Лучше в мою комнату. И даже не спорьте.

Да и ванна здесь ближе, думаю. Ни у кого и мысли не возникло, что, вообще-то, не помешает и помыть ребёнка после недельного постельного режима. Мужчины, что с них взять.

Сэр Майкл одобрительно кивает и под моим руководством устраивает Гелю в светёлке, на кровати. Она неожиданно поворачивается на бок, сворачивается калачиком, в точности, как мои девчонки, сейчас ещё сложенные ладони под щёку подсунет. Так и есть, подсовывает. Засыпает она мгновенно.

— А вы? — беспокоится сэр. — Где же вы будете спать?

— Не проблема. Тут, — киваю на укладку. — Брошу перину, и таких, как я, здесь две поместится, не беспокойтесь.

Он увлекает меня на кухню, где можно говорить в полный голос.

— Простите, что взваливаю на вас такую заботу, дорогая, — говорит он озабоченно, — но, думаю, первое время нашей новой подопечной лучше побыть под вашим присмотром, ведь теперь нет необходимости в вашем отъезде. Очень скоро мы постараемся для неё что-нибудь придумать…

Он продолжает, но я не слушаю.

«…ведь теперь нет необходимости в вашем отъезде…»

И вы, сэр Майкл, туда же. Всё-таки, и вы…

— Иоанна, — окликает он с беспокойством. — Вы меня слышите? С вами всё в порядке?

— Да, — отвечаю. — Да, сэр Майкл. Я вас слышу. — У меня прорывается небольшой истерический смешок. — Конечно, всё в порядке. Не считая того, что утром уехал Васюта, днём у меня на руках умерла Гала, вечером появилась совершенно неадекватная девочка, а завтра вы с воеводой на пару, чего доброго, запрёте меня здесь, в своей комнате, чтобы я не сбежала. А в остальном всё в порядке, дорогой сэр. Можете не волноваться.

— Я вас не совсем понимаю. — Он проверяет мой лоб. — Вы здоровы? Почему вас нужно запирать?

— Потому что я не отдаю Васюте свой Сороковник, — поясняю я терпеливо. — Уведомляю вас об этом официально, сэр. Он остаётся при мне.

Я хочу окончательно убедиться в его намерениях.

Взгляд его из сочувствующего становится строгим:

- Это недопустимо, дорогая. Так рисковать собой? Подумайте, ведь вы можете оказаться… Иоанна?

Кружится голова, мне что-то нехорошо. Он заставляет меня присесть и предлагает воды, на которую я смотрю с отвращением: меня явно подташнивает. От него перехлёстывает ко мне тёплая аура: похоже, он сканирует, чтобы выяснить причину недомогания.

— Слишком много на вас обрушилось, дорогая. Вы переутомлены, поэтому отложим наш разговор на завтра. Уже вечер, прилягте, отдохните. Мне остаться, побыть с вами?

Таким тоном я спрашивала девочек, укладывая спать: вам оставить свет, малышки?

— Я справлюсь, — заверяю и даже улыбаюсь. Искренне, между прочим, ведь, в сущности, его отношение ко мне остаётся прежним, трогательно-заботливым, и наши мелкие трения — от его излишнего чувства ответственности. Подумать только: он не может позволить мне рисковать! Это умиляет.

Уезжает он успокоенный, а мне того и надо.

Мага исчез ещё раньше.

Ян перетаскивает в мою комнату перину, одеяло и пару подушек. Очень даже у меня неплохое лежбище получается на укладке. Советует:

— Может, отдохнёшь? На тебе ж лица нет…

Качаю головой. Боюсь, что, как вчера, не усну от усталости.

— Тогда поешь.

От одной мысли о еде меня снова тошнит.

— Нет, Ян, не хочется. Лучше подумаем, чем нашу спящую красавицу кормить?

Он с недоумением смотрит на Гелю. А что, мол, не так? Чем она от нас отличается? Приходится пояснить:

- Она же, считай, семь суток ничего не ела. Желудок от еды отвык, его постепенно запускать надо, а то загубим девочку.

— Так бульон нужен, всех больных и раненых им отпаивают. В леднике пара кур, пойду, принесу.

— Умница. А молоко осталось?

— Есть, но тронулось уже.

— Вот и хорошо. Поставлю в тёплое место, пусть на простоквашу скисается. Ей это тоже будет полезно.

Будем отпаивать нашу больную жиденьким, по крайней мере — первый день, а там начнём твёрдую пищу добавлять малыми порциями. Вот только времени до отъезда остаётся мало. Что же нам дальше с ней делать? Не бросать же!

— Вот что, Ваня, — говорит Ян. Он уже притащил кур, отрубает когтистые лапы, кидает Норе. Та с благодарностью тянет угощение под стол. — С ней, с Гелей, надо что-то решать, нам ведь ехать скоро Я так думаю: надо бы её в семью хорошую да большую, чтоб пожила у них, пока в себя придёт.

— В семью — это правильно, — говорю с облегчением. — Чтобы кто-то, на мать-отца похожий, рядом был, и братья, и сестрички… Чем сильней жизнь вокруг кипит, тем быстрее память включится. Молодец, Ян, ты хорошо придумал. У тебя уже есть кто на примете?

— К соседям зайду, — говорит он. — У дядьки Петра недавно дочерей замуж выдали, скучают без девок, вот их и попрошу. Хорошие люди, не откажут.

— Постой, — спохватываюсь. — А что ты ещё сказал? Насчёт того, чтобы НАМ ехать?

Он смотрит на меня, как на чумовую.

— Ну, так, — говорит. — От меня ж Васюта мокрого места не оставит, когда узнает, что ты уехала. Ладно, бить-то не будет, но как я ему в глаза посмотрю? Врать, что не устерёг? Да я тебя и сам одну не отпущу, не надейся. Я ж не Наставник, мне с тобой можно ехать.

— Ян, — говорю, и чувствую, как на лице расползается глупейшая улыбка. — Я-ан! Это же опасно!

Он с грохотом ставит на стол кастрюлю. Берёт курицу и несколькими быстрыми ударами тесака отсекает лапки, крылья, отделяет грудку и спинку, то же самое делает со второй. Кидает птичек в посудину.

— Ну, опасно. А ты думаешь, чему меня дядька учил? воинскому делу — или крестиком вышивать? Ты не гляди, что я пока мелкий: от твоего ящера уж точно отбился бы. Васюта меня в походы брал, я там многому научился: как в дороге себя вести, где привалы устраивать, костры разводить… Ты, поди, сама-то этого не умеешь?

Всё моё знакомство с живой природой ограничивается несколькими туристическими вылазками, и я невольно признаю доводы Яна. Но всё же колеблюсь. И в то же время восхищаюсь им. Зря он себя называет мелким: поступки у него мужские.

— Орлик мой в казарменной конюшне стоит, — продолжает он. — Надо будет и тебе коня справить, ведь если Лютика начать снаряжать — сэр обо всём догадается да в самом деле запрёт тебя. Такой он, — неожиданно с теплом в голосе добавляет Ян. — Ты уж не серчай.

— Да с чего ты взял, что я сержусь? Он так устроен, что по-другому не может. Но ведь и мы не можем, правда?

И больше я не отговариваю его от задумки. Даже если заставлю сидеть дома — знаю, что для виду согласится, а сам втихаря отправится за мной. Я бы, например, так и сделала.

Часа через три просыпается Геля и мы идём купаться. Горячая вода вызывает у неё изумление и восторг, дитятко лупит ладошками по водной поверхности, забрызгивая и стены, и меня, плещется… И я замечаю, между прочим, что в воде наша девочка постепенно оживает. Движения стали энергичнее, щёки разгорелись, глаза сияют… Мою ей голову, она, наклонившись, окунает лицо в воду и пускает пузыри… сознательно, между прочим, балуясь. А вот это уже хорошо! Если считать, что уровень интеллекта у неё недавно был, как у трёхлетнего младенца, то сейчас она стремительно набрала в развитии год, не меньше.

И то хлеб, как говорится.

Заворачиваю её в большую простыню. Донести? Яна позвать помочь? Но, к моему удивлению, она на собственных ножках добирается до светёлки, причём осмысленно, узнавая дорогу. Ура. Я начинаю думать, что будет не так-то трудно уговорить Петра с семейством на новую постоялицу.

Снова укладываю её в постель, сушу волосы. Ещё раньше, как только она проснулась, я влила в неё пару ложек бульона, и сейчас кормлю снова. Приговариваю: так и будем кушать понемногу и почаще, и вырастем большие, сильные и красивые, хотя куда уж ещё красивее… Она смотрит на меня с благодарностью — честное слово — и губы её шевелятся, словно в попытке повторить за мной сказанное. Я замираю в ожидании. Она в затруднении смотрит на меня, как человек, только что упустивший мысль, улыбается виновато.

— Да какие проблемы, — говорю бодро, — завтра проснёшься — и всё получится. Давай-ка, спи. Тебе оставить свет?

Она кивает. Я ликую.

Но заснуть она никак не может. Вертится с боку на бок, даже вроде начинает негромко постанывать…

— Ты что? — спрашиваю. — Что-то нужно? Проводить тебя в туалет?

Не отвечает, только странно двигает руками, словно стряхивая с себя что-то. И я покрываюсь потом, вспомнив, как «обиралась» Гала. О нет! Только не это! Осторожно берусь за эти ручки, холодные как ледышки, они трепещут под моими пальцами, дёргаются, вырываются. Вдобавок, Геля начинает тереться о постель спиной, ногами, как будто у неё всё чешется.

Осторожно приподнимаю одеяло, смотрю на руки, ноги, стаскиваю великоватую для неё рубаху. Поначалу мне кажется, что у неё крапивница. Или краснуха? Или скарлатина? Не пойму, что за сыпь проступила по всему телу. Странная сыпь, геометрически правильно размещённая, я бы сказала. Не рассыпанная кое-как нездоровая краснота, а…

…абсолютно одинаковые крошечные капли, проступившие через равное расстояние друг от друга, и каждая капелюшка соединена паутинкой того же цвета. Эта сеть полностью покрывает тощенькое девичье тельце. Пытаюсь ногтем подцепить одну из нитей, она подтягивает за собой остальные. Капельки твёрдые, словно окаменевшие, представляю, каково это — лежать на тысяче горошин! Бедная наша Принцесса: кожа-то у неё наполовину новая, регенерированная, видимо, чувствительная, понятно, почему Геля так вертелась, всё пыталась стряхнуть с себя эту гадость.

И как мне ей помочь?

Тяну сетку на себя. Та подаётся, растягивается… Если получится, я смогу снять её, как чулок.

Э-э, пожалуй, начать нужно сверху. Где-то в районе Гелиной макушки подцепляю наугад ещё одну нить, раздвигаю руками получившееся отверстие. Паутины нехотя, но расходятся.

— Давай-ка немного поднимемся, дорогая, — невольно я подражаю заботливой интонации сэра Майкла. Помогаю, а сама при этом стаскиваю эту непонятную субстанцию, которая, и действительно, как чулок, заворачивается валиком. Когда, наконец, мне это удаётся, и последние ячейки соскальзывают с пальцев ног, девочка вздыхает с облегчением и прикрывает веки.

Машинально скатываю снятую сетку в клубок, отшвыриваю на пол. Что-то прохладно к ночи становится, надо бы снова надеть на неё рубашку, да жаль беспокоить, а потому я просто прикрываю её вторым одеялом. И невольно любуюсь точёным личиком.

Как, каким ветром её сюда занесло и подвязало со мной в один квест? Наверное, я этого так и не узнаю. Но эти три дня, что мне остались, постараюсь отдать ей полностью. Нужно же мне кого-то любить, в конце концов!

Надо попросить у Яна ещё одно одеяло. Направляясь к двери, случайно поддаю носком ярко-красный камешек, и тот, срикошетив от стены, подлетает к моим ногам. Откуда он взялся?

Поднимаю с пола, приглядываюсь… и узнаю. У меня в руке — миниатюрная копия Королевского рубина, разница только в размерах: мой был величиной с крупное яблоко, а этот — со сливу. И это всё, что осталось от камня и от кокона? Некая остаточная эманация, отголосок живительной силы, что до недавнего времени ещё таилась в ожившем теле, а потом по какой-то причине проступила наружу. Должно быть, сочла свою миссию выполненной.

А вдруг это какой-то бонус? Ну, например, за то, что была рядом с ведуньей в последние часы? Или… за недавних степняков, например? Впрочем, они же не квестовые, я забыла. Тогда за что?

Покручиваю рубин в пальцах, он теплеет и словно размягчается. А что делают в Играх с бонусными драгоценными камнями? Их вставляют в разные предметы — в оружие, шмотки, обувь, были бы сокеты, и тогда к вещам прибавляются различные полезные свойства. Навешивается магия. Подумав, снимаю Васютин браслет. Нет, гнезда для камня не вижу, но в одном из завитков орнамента какое-то округлое углубление, вроде вмятины, которой раньше не было, к ней я и прикладываю рубин. Он нагревается сильнее, дрожит, слегка уплощается — и прирастает. Теперь это уже не шарик, а полусфера, кои встречаются на старинных украшениях и книгах, дошедших до нас с тех времён, когда драгоценные камни не гранили, а только шлифовали.

А вдруг он выпадет? Пробую отколупнуть рубин, но тот не поддаётся. Значит, и не потеряется. Но если мне понадобится его вытащить, продать или сменять на что-то? Камень мигает солнечным зайчиком и отпадает. Сам. Опешив, пристраиваю его на место.

Н-да, это действительно бонус, потому что подогнан и под меня, и под мою вещь. Что ли — спасибо? Ведь полезная штука, должна давать владельцу постоянные плюсы к здоровью.

— Спасибо, — неуверенно говорю вслух. Слышишь ты меня или нет, но надо признать, правила ты соблюдаешь.

Похоже, я настолько обвыкла в этом мире, что уже перестаю удивляться. В другое время бы долго приходила в себя от последних событий, но сейчас вспоминаю лишь: я же собиралась за одеялом…

Нахожу Яна в зале. Уже темно и на стойке горят две масляных лампы. Да тут у хозяев настоящие касса с бухгалтерией: и журнальчик какой-то раскрыт, вроде приходно-расходной книги, и монеты в столбики рассортированы. Серьёзный подход, однако. Хочу ретироваться, но Янек приветственно машет рукой: заходи, мол, не помешаешь.

— Да у тебя своя казна, — говорю с уважением.

— А как же? Деньги счёт любят. Тут и твоя доля, между прочим, — отодвигает в мою сторону несколько жёлтых столбиков. — Тридцать монет. Бери.

— Э, э, — говорю строго, — лишнего не возьму! Мы с Васютой сговаривались на пятнадцати!

— Ну так, — он неспешно отвечает, — премиальные полагаются. Заслужила. Бери-бери, счёт дружбы не теряет!

Пересыпает монеты в небольшой кожаный мешочек и затягивает его шнурком. Получается что-то вроде маленького ридикюльчика. Я почтительно взвешиваю его на руке: ого! Неужели и в самом деле золото? Это на сколько же колец и серёжек потянет?

— Ну, спасибо. А где же мне его хранить?

Он пожимает плечами.

— В укладку сунь, в угол, чтоб потом долго не искать. Подожди, я сейчас закончу.

Некоторое время сижу смирно за ближайшим столом. Есть какая-то деталь в нашем последнем разговоре, которая меня беспокоит. Наконец, вспоминаю.

— Ян, — влезаю, — извини, не помешала? А что это ты говорил про то, что тебе можно со мной в дорогу, потому что ты не Наставник? А им, значит, нельзя? Это ещё какие-то правила, которых я не знаю?

Он ссыпает монеты в ящик под стойкой.

— Нельзя наставникам в квест, бои получаются нечестные. Трудно удержаться, чтобы своему не помочь. Вот и держат их на местах, у каждого — поводок, чтоб не ушёл с Учеником.

— Какой поводок?

— У Васюты, например, я. Ты думаешь, он не хотел сам с тобой пойти? Только на другой же день меня хоронить пришлось бы… — Ян говорит буднично, как о какой-то житейской мелочи. — У каждого есть близкий, родственник, друг. Одиночек в Наставники не берут.

Поэтому у Лоры нет детей. Зато у неё есть Аркадий. Тоже поводок.

— А сэр Майкл?

— У него мать с сёстрами, где-то далеко, в замке. У Маги — родители.

— Погоди, так Мага тоже Наставник?

— Конечно. Некромантов мало, для них Наставничество обязательно. Чтобы этот вид магии не переводился.

Некроманты? Словно за шиворот мне засовывают охапку снега. Мага — некромант?

Так вот что имела в виду Гала, говоря, что ему после смерти лучше не попадаться!

— …Хоть и не шибко их любят, — завершает Ян фразу. — Ну, вот что мы имеем. — Он подбивает итог. — У нас на двоих сто тридцать монет. Хватит на броню, боевой лук, на нормального коня, не твоего недорослика, да на запас в дорогу. Ещё и себе кое-что подновлю. Доспех у меня полный, а вот копьё нужно, Васютино я пока не потяну.

— А меч? Меч будешь покупать?

Это я вспомнила тот, трофейный, что остался у Лоры. Может, подойдёт?

— Есть свой.

Кидает тетрадь в ящик.

— Всё. Запас проверен. Пошли спать, утро вечера мудренее.

Не удержавшись, фыркаю. Он обижено смотрит.

— Да это я так, — говорю. — Нравится мне, что ты такой хозяйственный. Спокойной ночи, Ян. Спасибо.

Луна заглядывает в окна. Надо бы ложиться, но не могу. Выхожу посидеть на крылечке и пытаюсь понять, отчего так тревожно?

Мага.

Почему он так себя ведёт? Ведь с другими-то он иной, я же не слепая. И Галу поцеловал на прощанье, и на ухо шептал что-то утешительное, а уж как она-то на него смотрела напоследок… И Гелю разговорил, и с сэром, и с Яном вёл себя вполне корректно, а со мной — почти по-хамски.

Может, я себя накручиваю, и не надо придумывать лишнего? Может, ему просто не по душе такой тип женщин? И теперь думает: вот навязали на мою голову не пойми кого… А ему, например, нравятся исключительно такие молоденькие Гелечки, утончённые, как он сам… Невольно его вспоминаю.

Высокий, как все здешние. Тонок в кости, но накачан: под курткой не только наплечники прощупывались, но и каменные мышцы. И как лихо он меня на коня закинул, одним движением, это вам не Лорина рука, хоть и крепкая, но всё-таки женская! Лицо у него интересное: скулы чуть приподняты, разрез глаз восточный, губы причудливого изгиба. И запах от него странный: освежающая нотка самшита, горечь осенней хризантемы… Эй, Ваня, что с тобой? Ты его боишься или им любуешься?

Сама не пойму. Просто хочу понять, чем я ему не угодила?

Нет, лучше выкинуть его из головы. Встречалась я с подобными людьми: с виду приятные, а в общении невозможны. И если по долгу службы приходилось с ними общаться — старалась сдерживаться и избегать конфликтов; но никаких контактов вне работы! Вот и сейчас: никто не заставляет меня с ним видеться, стало быть, и голову ломать не над чем. Мне Некромант ни к чему, а уж я ему — тем более.

Вот всё и выяснилось, с облегчением говорю себе. Но на всякий случай, пока луна ярко светит, заряжаю ещё один нож. Я уже умею это делать. И втыкаю первый, маленький, под входную притолоку, как и раньше, а другой — над дверью в светлицу.

Добравшись до укладки, вспоминаю, что так и не взяла себе одеяло. Вот незадача! Что же я сегодня такая тормозная? Прав был Наставник: переутомилась, и в разговоры не сразу въезжаю, и забываю, за чем пошла… Снова теребить Яна неохота. Одну ночь как-нибудь обойдусь — курткой прикроюсь. Взбиваю подушку, и, едва коснувшись её, вырубаюсь.

…А просыпаюсь от тяжёлого взгляда.

Открываю глаза и пытаюсь вскочить. Но ещё раньше на шею мне ложатся холодные пальцы. Болезненно давят на несколько точек, и я тряпкой обмякаю, не в силах пошевелиться, только в ужасе смотрю на Магу.

Он глядит задумчиво. На лице играют тени.

— Голос я тебе, пожалуй, верну. Только не вопи, девочку разбудишь. А если защитничек твой прибежит, он меня не остановит. Пожалей его. — Он слегка нажимает на ямочку меж ключиц, и я запоздало вскрикиваю.

— Т-с-с!

Прижимает палец к губам.

— Кричать не надо. Всё поняла? Спрашиваю, всё поняла?

Что ж тут непонятного? Прикрываю веки в знак согласия. Он отпускает мою шею. Блестят в улыбке зубы.

— Поговорим, обережница?

Небрежно втыкает в подоконник оба заговорённых ножа, перехватывает мой взгляд.

— Думала, не пройду? А окно закрыть забыла, дурочка.

Не дура, — идиотка, кретинка!

— Изнутри их вытащить легче, всего-то секунда неприятных ощущений. А зачем вообще воткнула? Знала, что приду? Боялась?

Подсаживается на край укладки, прищурившись, тянет на себя куртку, которой я накрыта. Вот чёрт! Я ощущаю и то, как она с меня сползает, и то, как даже через рубашку обдаёт прохладным воздухом, но не могу и пальцем двинуть, лежу, как паралитик. Он удовлетворённо кивает.

— Одетой спала. Ждала всё-таки.

— Что… тебе… надо? — пытаюсь выговорить. Губы онемели, как после заморозки у стоматолога. Некромант, словно не слыша, пристально меня изучает. Шлифует взглядом, как наждачкой. Наконец соизволит ответить.

— Сказал же — поговорить. Но сначала посмотреть на тебя хочу. Чем это ты всех очаровываешь, что перед тобой все так вытанцовывают? Ладно, Майкл, он всех женщин превозносит, но медведь-то твой неотесанный? А оборотника ты чем приворожила? Спишь, что ли, со всеми? Даже малолетку не пожалела!

Мне остаётся только в ярости сверкать (как надеюсь) глазами.

— Тебе какое дело? Я перед тобой отчитываться не собираюсь!

— А придётся. — Он проводит по моей щеке, наматывает на палец прядь волос, закручивает в локон. Странное выражение нежности вдруг проступает на его лице, и по контрасту с его словами оно меня несказанно пугает. Неужели мне повезло нарваться на сумасшедшего или маньяка? Его ладонь бережно проводит по шее, но на этот раз не жмёт на болевые точки, не останавливается, а накрывает собой, словно чашей, грудь. И поглаживает…

— Да кто ты вообще такой? — шёпотом кричу я, пытаясь унять невольное сердцебиение. — Что ты себе позволяешь? Что я тебе сделала?

Мне бы заорать сейчас во весь голос, но не могу — и не только потому, что боюсь за Яна, а просто ничего не получается: по-видимому, этот негодяй решил подстраховаться и вернул мне голос лишь наполовину.

— Брось придуриваться, — неожиданно зло отвечает он. И ладонь его сжимается сильнее. — Не притворяйся, что не узнаёшь!

— А должна узнать?..

У меня ёкает в груди. Что-то я не помню знакомых некромантов. И по моей неподдельной растерянности, он, кажется, чувствует, что я действительно не в теме. Но руку не убирает, только перемещает ниже. Говорит с расстановкой:

— Ты похожа на женщину, которую я когда-то знал. Очень похожа. С учётом прошедших лет, она, пожалуй, выглядела бы так же, как и ты. Значит, не помнишь? Ну да, я мог и обознаться, мы все меняемся. Впрочем, есть один способ проверить. Не боишься?

Боюсь. С того самого момента, как его взгляд давящий почувствовала, и не здесь, в собственной постели, а ещё вчера, на пороге, когда случайно в глаза ему глянула. И последняя его фраза ничего хорошего не обещает.

Откуда-то у него в руке возникает небольшой нож. Не мой точно, мои из подоконника торчат, и, дотянись я хоть до одного — не знаю, успела бы выдернуть.

— Уж извини, — говорит, будто с сожалением, — долго возиться не буду. Только одну примету поищу, и если не найду — расстанемся по-хорошему. У той, кого я знал, есть некая пикантная особенность, довольно-таки редкая: на одной груди сосок обычный, на другой втянутый. На левой. И шрам небольшой там же. Позволишь?

И не успеваю я ничего сообразить, как он вспарывает на мне рубашку.

От страха, от стыда, от ночного холода я покрываюсь мурашками. От какой-то обречённости… Потому что и в самом деле, есть у меня такая особенность. Пикантная, ё-моё. Сильно это меня напрягало, когда кормила грудью.

Но откуда это известно некроманту?

И что теперь будет?

Потому что… вот убейте меня, я-то его не знаю! Да и, простите, чтобы мужчине запомнить такую подробность, надо с той женщиной переспать, и, может, не один раз, а я что — дура, забыть подобное?

Мало того, что в комнате холодно, Мага ещё дует мне на грудь. Непонятно? От холода соски обычно твердеют и становятся выпуклыми, а у меня левый, дурак, просто пропадает. Втягивается. Как сейчас.

Глаза его наливаются бешенством. Ногтем он проводит по небольшому шраму, что так и остался у меня после того, как в детстве перепуганный кот шарахнулся с моего плеча и оставил отметины.

— Это — ты, — говорит жёстко, как припечатывает. — Не валяй дурака. Ты хоть понимаешь, что полностью в моей власти, что хочу сейчас, то и сделаю?

— Тебе-то какая от того радость? — задыхаясь, отвечаю, а сама чувствую, как на пределе колотится сердце. Как в очередной раз за сегодня от него идёт горячая лавина, захватывая лопатку, левый бок… Но сейчас она катится дальше: обвивает поясницу, пульсирует в грудине, простреливает левую ногу. Мне душно. Не хватает воздуха.

— Радость, может, и невелика, а пять минут удовольствия получу, — любезно сообщает он и тянется к застёжке моих штанов. И я понимаю, что переговоры закончились. Он меня просто изнасилует, cпокойно и не торопясь, за пять минут удовольствия.

— Если бы ты знала, как я жаждал тебя увидеть, — слышу я. — Чего я только не вытворял с тобой мысленно! И вот — я тебя встретил, но почему-то не чувствую радости. Почему?

И рывком стаскивает с меня джинсы.

Прикрываю глаза, чтобы хотя бы не видеть. Я не буду ни о чём умолять, просто сцеплю зубы и переживу это. Сердце бухает всё чаще. И взрывается.

Даже по одеревеневшему телу может пройти судорога, как от дефибриллятора. Меня снова простреливает боль. Я судорожно пытаюсь глотнуть воздуха.

— Эй… ты что? — голос у Маги обеспокоенный. — Что ещё вздумала?

Он рывком приподнимает меня за плечи, подсовывает под спину обе подушки.

— Сиди так…

Его ладонь снова ложится на мою злосчастную левую грудь, но на этот раз без намёков на ласку или грубость, скользит вниз, прощупывая рёбра, под которыми бунтует сердечная мышца, царапает кольцами.

— А ну, тихо, — вдруг повелительно говорит он. — Я сказал — тихо! Стоять!

Сердце останавливается. Я в ужасе открываю глаза. И чувствую, как его пальцы, постепенно наливаясь теплом, начинают выстукивать по рёбрам сдвоенный ритм: тук-тук… тук-тук… тук-тук…

— Слушай меня, — говорит он едва ли не ласково, склонившись над ним, сердцем. — Слушай. Повторяй. Ты же умница.

Я вижу копну жгуче-чёрных волнистых волос, которые, спадая, щекочут мне кожу. «Тук-тук» — задаёт он неспешный ритм, и сердечная мышца, подумав, сперва неуверенно, а затем всё более твёрдо вступает в такт. Он продолжает какое-то время, затем останавливается. Прислушивается. Улыбается. Шепчет:

— Молодец.

И поглаживает… не меня. Не со мной он разговаривал — с сердцем, напрямик.

У меня перехватывает дыхание от очередного приступа страха. Должно быть, от этого же стук убыстряется.

— Но-но, — говорит Мага хмуро, выпрямляясь. — Не вздумай ещё раз такое вытворить. — И снова кладёт руку мне на грудь. От его ладони идёт на сей раз животворная прохлада.

— Не понял? — вдруг говорит он. — Что ещё здесь такое? Дай-ка проверю…

Он не сканирует, как сэр Майкл, а простукивает меня, прощупывает. И почему-то его интересует именно этот участок, под левой грудью. Наконец, что-то он там обнаруживает. Глаза довольно блестят.

— Что ж, дорогуша. — В страхе жду продолжения, но оно оказывается неожиданным. — Беспокоить больше не стану. Нельзя тебе сейчас волноваться. На днях загляну, а пока здоровья набирайся, оно тебе ещё понадобится.

Я ничего не понимаю.

Он направляется к открытому окну.

— Эй! — кричу я шёпотом. — Не смей уходить! Сними с меня… это! Отморозь!

Он уже на подоконнике. Оборачивается:

— Зачем? К утру само пройдёт.

Впрочем, возвращается, нарочито бережно прикрывает курткой.

— Простудишься ещё. А ты мне живой и здоровой нужна вместе со своим драгоценным сердцем. Да, кстати, — он оборачивается уже от окна, — никому не жалуйся, это бесполезно. Майкл огорчится, но всё равно по доброте своей не поверит, а пацана, обожателя твоего юного, я просто придушу, если выступать начнёт.

И выпрыгивает вон. А я… я только и могу, что в отчаянии смотреть ему вслед.

За что?

И, несмотря на утреннее обещание больше не реветь, вскипаю злыми слезами.

Прошмыгавшись, усиленно думаю. Лежать в таком виде до утра я не собираюсь. А что, если «заморозка» не отойдёт? С Маги станется и приколоться! И Ян, либо — ещё хуже — сэр Майкл застанут меня в распоротой рубахе, лишь прикрытой курткой… Да я сгорю со стыда. Уже вижу брезгливость в глазах сэра, Янкин презрительный взгляд, и снова ощущаю сердцебиение. Стоп! — в панике говорю, стоп! Этот тип ушёл, некому будет меня откачивать!

Спокойно, спокойно, Ваня. У нас полночи впереди, что-нибудь, да придумаем. Слышишь и ты, сердце моё, почему-то для кого-то дорогое, ты мне, тоже, между прочим, дорого!

До утра он точно не явится, сам сказал, что заглянет только на днях. Придётся поверить на слово. Какая-то у него корысть. Что-то ему от меня нужно, только он умалчивает. Что у меня там, в груди?

Жаловаться отсоветовал. Не хочет, чтобы сэр узнал о его художествах, а ведь в курсе, что тот завтра сюда приедет, навестить и Гелю, и ученицу. Минуту, а ведь если так, то чары эти или временный паралич, как уж назвать правильно — не знаю, но действительно должны к утру сойти, некроманту компромат ни к чему. Я с облегчением перевожу дух. Хоть здесь не опозорюсь.

Угрозой моему девичьему стыду остаётся Ян, который поднимается рано: печь протапливает, тренируется, и привык, что часам к семи завтрак для них с Васютой — теперь для него одного — бывает готов. И если я опоздаю — деликатно сунется посмотреть, всё ли в порядке.

До семи утра есть время. Что мне сделать с этой напастью?

Думаю. Думаю. Думаю.

Проблема в том, что я ещё не привыкла к новым возможностям и при явлении чего-то необычного не успеваю реагировать. Меня и Мага-то взял на испуг тем, что обездвижил. А я… растерялась. Даже не пыталась разбудить силы, что стали во мне недавно проявляться. Во мне лунной магии — полно! Я же в ножи скинула только избыток, остальное — при мне, а что толку? Лежу в собственном теле как в саркофаге. Даже собаку свиснуть на помощь не могу.

Почему, собственно, не могу, вздохнув, говорю себе. Не пыталась, а уже ною. Ну да, на тестировании Гала заявила однозначно: способностей у меня — ноль! Но это было неделю назад. А сейчас я уже кое-что умею, мало того — в моих жилах течёт кровь оборотника. Возможно, течёт. Шрамы на руке давно не болят, самое время узнать прижилась чужая кровь или отторглась.

Если Нора никуда не делась, то ночевать она должна в Хорсовой будке. Поэтому сейчас, закрыв глаза, я представляю эту будку и спящую в ней собаку, свернувшуюся полукольцом, её мягкую светло-палевую шерсть, блестящую, как у нутрии, брыльки на щеках, розовеющий беззащитный живот…

«Нора, ко мне!»

Собакин в моём воображении перестаёт храпеть, настораживается. «Ко мне», — зову я. «Подойди к окну! Иди, моя лапа!»

Под окном скулёж и поскрёбывание когтей о дерево. Должно быть, Нора пытается, приподнявшись на задние лапы, заглянуть ко мне. «Нора», — продолжаю, «Аркадий! Помнишь Аркадия?'

В ответ слышится радостное повизгивание. Совпадение это, или я действительно наладила связь? Могу только догадываться, но всё же надо продолжать.

«Аркадий. Найди. Приведи», — повторяю несколько раз.

Скулёж обрывается, слышится быстрое дыхание — собакин соображает — затем удаляющийся топоток. Пот с меня льёт ручьями, и от этого я ещё больше мёрзну. Получилось или нет? А если да — найдёт ли она Аркашу? Надежда только на пресловутое собачье чутьё, которое ведёт порой за тысячи километров — через леса, автотрассы, мосты и болота — к обожаемому человеку. Найдёт. Если только они в городе.

Слышу вдалеке тоскливый собачий вой. Нора голос подаёт или кто-то из местных?

Чтобы согреться, твержу забытые установки из курса аутотренинга: «Мне тепло… Ступни тяжелеют и наливаются теплом… тепло идёт выше, к коленкам… ещё выше… Мне тепло…» Для пущего эффекта представляю, что это пресловутый лунный свет, как светящийся газ, разгорается внутри меня, греет, подсвечивает…

А ведь помогает.

«Я ощущаю приятную тяжесть в ногах»…

Получается. Всегда хорошо работала с самовнушением, могла ещё в детстве убедить себя, например, в ангине, нагнать температуру и пропустить контрольную… Ну, этим даром многие школьники и студенты виртуозно владеют. Книжечкой по аутотренингу, попавшей ко мне случайно, особо не зачитывалась, дошла до места, где «…тело расслабляется и теплеет, всё тело тёплое и тяжёлое»… и забросила. А сейчас выудила из памяти, и, похоже, кстати. Я гоню это тепло через себя волнами: вдыхаю горячий воздух через пятки до самой макушки, выдыхаю — от макушки в пятки. Снова меня прошибает пот, только от жара. Жар этот приобретает знакомый окрас, изумрудно-зелёный.

И тут меня накрывает то, о чём день назад говорил Аркадий. С закрытыми глазами я вижу себя всю изнутри. Вижу громадный грецкий орех мозга с прожилками капилляров, непрерывно движущиеся глазные яблоки, охваченные венчиком тёмно-розовых мышц. Подёргивается трахея, спадают и надуваются губчатые крылья лёгких, а между ними пульсирует тугой мышечный ком, от которого расходятся трубы крупных кровеносных сосудов. В одном из них явное затемнение.

Это что ещё такое? — спрашиваю растеряно. Жуткое впечатление, когда заглядываешь вглубь себя. Жуткое — и в то же время так и тянет посмотреть.

Я не ощущаю собственного тела: я как бы изнутри. Стараюсь поближе глянуть на затемнение, и вдруг стенки сосудов, да и само сердце становятся прозрачными как стекло. И я вижу на стыке артерии и одного из сердечных клапанов…

Ко мне возвращается голос. В ужасе ору и вскакиваю, как после самого наикошмарнейшего из ночных кошмаров. Зажимаю себе рот…

Вскакиваю? И впрямь, уже сижу на кровати… На укладке своей, то есть. Сижу. Сама поднялась. Нет больше заморозки!

— Эффектно, — слышу голос Аркадия со стороны окна. — А что случилось-то?

Он спрыгивает с подоконника, обходит кровать, задерживая взгляд на нашей гостье. За это время я успеваю прикрыться. Блин, а голые-то ноги торчат! А джинсы невесть где валяются!

— Ты меня из-за неё… — начинает Аркадий, и тут видит моё состояние.

В одно мгновение он простреливает меня с головы до пяток, цепляется взглядом за голые плечи и ноги и прямо-таки прожигает разрезанный ворот рубахи. Тянется за моей курткой, но я вцепляюсь в неё, как в родную, и отчаянно мотаю головой.

— Будет тебе, — с досадой говорит Аркаша. — Вижу, кто сюда залетал. Что я, Магину ауру не узнаю? Ты в ней как муха в меду, лежала, пока своей не вышибла. Дай гляну, всё ли с тобой в порядке.

Присаживается рядом.

— Ну, да, шок, я понимаю. А ты Лориных девиц вспомни, которые через полгорода могут телешом ехать, и ничего. Ваня, дай себя проверить, дело-то может быть серьёзное. А я всё же ведун по второй специализации, считай — лекарь.

И я безропотно даю себя осмотреть, прощупать, прослушать, просканировать… Потом он поднимает с пола мои джинсы.

— Одевайся. Кое-что я нашёл. Пойдём, что ли, на кухне поговорим, чтобы твою гостью не разбудить.

Он выходит первым. Кое-как одеваюсь, и уже на кухне без сил падаю на стул.

Аркадий сам ставит чайник на плиту. Смотрит в окно. Темно, до рассвета ещё далеко. Он открывает дверь, впускает Нору, пресекает благодарное прыганье и отправляет её спать под стол. Прислушивается.

— Ян спит, и, вроде, крепко. Давай, рассказывай. Вас весь день не было, Лора извелась вся, а потом воевода нас вызвал; ты меня уже из лагеря сдёрнула.

— Так Нора тебя и там нашла?

— Нет, догадалась завыть, другие подхватили. Сигнал до меня дошёл, пришлось совой лететь, чтоб быстрее добраться. Рассказывай первая. Чем ты Маге дорогу перебежала, удивляюсь…

Удивляется он. Значит, как и сэр Майкл, не поверит…

— Тому удивляюсь, что ты с каждым поладить можешь, а с ним не смогла. Его-то натуру знаю. Он вроде и тих, и благороден, а случись что не по его — взорвётся. Но чтобы на женщину руку поднять… Рассказывай.

И я хватаюсь за голову, потому что даже не знаю, с чего начать.

— Он пришёл ко мне ночью. Влез в окно. Вытащил ножи. Стал говорить, что кого-то я ему напоминаю. — Запинаюсь. — Раздел, чтобы приметы сверить, а они совпадают, только я его совсем не знаю, не знаю, не знаю…

И чувствую, что вот-вот сорвусь в истерике.

Аркадий смотрит на меня оценивающе, привстаёт, обнимает меня и целует прямо в губы. И у меня перехватывает дыхание — сперва от страха, потом от возмущения, потом от… от…

В общем, теперь я понимаю воеводу, которому от меня, как дорогому гостю, досталось.

— Аркаша, — млею, когда дыхание ко мне возвращается. — Ты что же делаешь?

Он пожимает плечами, садится.

— А что? Помогло ведь? Помогло. Отвлеклась. Тоже своего рода шоковая терапия. Клин, знаешь ли, клином вышибают… — Усмехается. — Не волнуйся, никаких романов на работе. Говорю же тебе: шоковая терапия.

— А если бы не помогло? Мне даже страшно представить, что бы ты придумал…

Задумчиво смотрит. В лукавых глазах приплясывает луна.

— Обычно я предпочитаю импровизировать, но сейчас не придётся. Раз спрашиваешь, значит, отпустило. Давай-ка всё сначала, время у нас есть.

— Всё с начала — это долго.

— А куда нам торопиться? Про Васютин отъезд можешь пропустить, это я уже знаю. Про то, как воеводу провела, тоже понял. Давай с того, как ты с Магой познакомилась. Где вы вообще столкнулись?

И я выкладываю всё. Как и почему пошли к Гале… — тут он осматривает мою зажившую ладонь, кивает, — как застали там сэра и Магу, про последние Галины часы… С момента, когда мы с ней остаёмся наедине, оборотник навостряет уши.

Останавливает, начинает расспрашивать.

— Она тебя за руки брала? — спрашивает. — Держала? Так, чтобы какие-то ощущения были, неприятные, необычные?

И я вспоминаю Галин хват, после которого боль от руки отдаёт прямо…

…в сердце…

— Мага тебя выспрашивал? Руки проверял? — пытает Аркадий.

Историю Гели он прогоняет в кратком изложении, а вот нашу с Магой недавнишнюю беседу вытягивает до мельчайших подробностей.

— Ну? Что ему от меня нужно? — спрашиваю в отчаянии.

— Дар ему нужен, Ваня. Тот самый, что тебе Гала втихаря от него передала. Ты же слышала, он до последнего её уговаривал, а она — ни в какую. Решила, должно быть, лучше тебе, чем ему… Вот он и бесится. Ему эта ящерка нужна позарез.

— Какая ящерка?

И вдруг вспоминаю, из-за чего не так давно так перепугалась, что даже Магину заморозку растопила.

— А та, что у тебя теперь вот здесь, — Аркадий выразительно стучит костяшками пальцев по моей левой груди. — Страшно ей, вот она и прячется.