Глава 12

Непроизвольно я хватаюсь за сердце. Поверить не могу! Но совсем недавно я сама его видела: странное существо, скрючившееся, как зародыш, с головой, лапками, хвостом… как оно там вообще поместилось? Бока у него ритмично подрагивали, словно оно дышало, и почему-то именно это испугало больше всего.

— И что теперь? Я могу умереть, да? В любой момент?

Кто их знает, этих ящерок! Трепыхнётся слишком сильно, перекроет артерию — и хорошо, если в тот момент со мной рядом кто-то окажется, чтобы откачать. А доживу ли я вообще до утра? Почти наяву слышу негромкое тиканье, как в часовом механизме. Бомба. У меня внутри — бомба.

— Погоди, — с досадой говорит Аркадий, — не накручивай себя раньше времени. Мнительная ты больно. Давай проведём переговоры, узнаем, что ей нужно.

— А как? Она же внутри.

— У меня почти такой, забыла? Родственник с родственником всегда договорится. Расстегнись-ка.

С ладони Аркадия скользит мне на грудь его личная ящерка. Блестит в лунном свете, как жиром намазанная, и я с некоторой брезгливостью ожидаю, что вот-вот она коснётся меня склизким брюшком… Но она сухая, гладкая и на удивление горячая. Бесцеремонно утаптывается поудобнее: гнездо, что ли, вить собралась? Подозреваю, вообще-то, что это мальчик, девочка так не наглела бы. И уплощается, словно утонув в моих глубинах. Только контур на коже остаётся, как татуировка.

Внезапно ойкаю. Такое ощущение… Нет, это только женщина понять сможет. Почти, как ребёнок толкается, только не в животе, а в грудной клетке. Я замираю, боясь пошевелиться.

Аркадий склоняет голову набок — в точности, как Нора, когда прислушивается. Делает знак, чтобы я помалкивала. Слегка напрягается, как будто от мысленного усилия, вслушивается. Брови его страдальчески поднимаются «домиком», на лице появляется жалостливое выражение. Машинально ерошит волосы, выуживает птичье перо, не глядя, отбрасывает, так же машинально кладёт ладонь мне на…

Да что ж так всех интересует сегодня моя грудь, и, главное, левая! Последний раз терплю, ей-богу!

Он, как и Мага, общается с тем, кто у меня внутри.

«Не бойся», угадываю по губам. «Она хорошая, не обидит. Не бойся, живи здесь, сколько хочешь…»

Что?

Это он о чём? Это кому? Впрочем, последнее и так понятно, а вот что это он моим драгоценным сердцем так распоряжается?

Он манит пальцем, и снова у меня под рёбрами толкается мнимое дитя. Татуировка, вспучившись, обретает объём, наливается красками и ныряет в горсть оборотника, наподдав напоследок коготками задних лапок. Ещё парочки шрамов мне не хватало на добрую долгую память…

— Ваня, не ругайся, — говорит Аркадий без зазрения совести. — Я ей разрешил остаться, твоей гостье. Она ведь недавно чуть не умерла, ты учитывай, напугана была, когда её передавали, не соображала, что к чему, вот и нырнула поглубже.

Опускает на стол лазоревого хамелеона размером не больше чайной ложки; тот сразу же нападает на сахарницу и пытается в неё забраться. Точно помню, что на меня прыгала ящерка, откуда же взялось вот это чудо? Аркадий капает в блюдце остывший чай, пристраивает рядом кусочек сахара. Малыш жадно припадает к блюдцу и внезапно меняет цвет: верхняя половина становится в тон посуде, нижняя — под дубовую столешницу.

— Прикинь, сладкое любит, — умиляется Аркадий.

Я тут трясусь за себя, драгоценную, а он над питомцем воркует. Значит, всё не так уж страшно?

- Вообще-то, его кормить не надо, — продолжает он, — такие ящерки сыты хозяйскими эмоциями. Сахарок — это так, лакомство после работы. А теперь представь, насколько изголодалась его родственница, между прочим — совсем кроха, ведь ей от Галы вместо еды, считай, кости доставались. Ожидание смерти — это, брат, страшная штука. Любого в дугу скрутит, и человека, и того, кто при нём.

— Ну… понимаю, — нехотя соглашаюсь я. — Так она совсем маленькая? Нет, я не о размере, о возрасте.

— Считай, зелень ещё. Они лет по сто живут, а этой и пяти нет. Должно быть, Гала у неё первая хозяйка… была.

Я несколько смягчаюсь.

— Но внутрь зачем лезть? — говорю. — Пожила бы на руке, как у Галы, я не против, красиво даже.

— У хороших людей в много любви сердце, чистой, бескорыстной. Особенно у женщин. Особенно у матерей. Это для неё — что пыльца для изголодавшейся пчелы. Зимнюю пчелу видела? Намёрзлась, засиделась, жила впроголодь, и вдруг — солнце, тепло, луг цветущий, от одних запахов с ума сойдёшь… Вот таково ей сейчас. Когда ты перепугалась, она от страха сама шарахнулась, да случайно перекрыла кровоток, доведя тебя до приступа. Но не хотела ведь! А Мага не дурак, правильный вывод сделал: тебя сейчас лучше не волновать. Случись что с тобой — Галиной ящерке не выжить, уж извини за прямоту. Потому и оставил тебя в покое.

Хамелеон отпадает от блюдца, озирается и только сейчас замечает сахарок. И немедленно его заграбастывает. Но кусок неправильной формы и то и дело выскальзывает, тогда зверёк шлёпается на хвост и перетекает в беличью форму. Грызёт сахар, как орешек.

— Полиморф, как и я. В несколько обликов может перекидываться. — Аркадий откровенно любуется питомцем. — Видишь — мой Кешка объёмный, а вот Галин питомец совсем плоский стал. Высох, как хозяйка.

Он предлагает бельчонку ещё, ласково трогает кисточки на ушах.

— Ты уж дай своему время. Увидишь, недели не пройдёт, как сам высунется.

Я не столь радужно настроена. Неделю? Мало мне предстоящего квеста, так придётся идти с тикающей бомбой внутри?

— А Мага даст мне эту неделю дожить спокойно? У него ведь свой интерес. Для чего ему эта… ящерка, питомец, или как его правильно назвать?

Аркаша задумывается.

— Если только это не просто ведовская ящерка… Понимаешь, Ваня, я ведь её только по привычке Даром назвал. У ведунов это вроде персонифицированного сгустка силы: нам нужны не кольца, не браслеты или камни там разные, как у магов других категорий, а живой фамильяр — носитель резервного запаса. Такие в особых питомниках выращиваются, и, ты уж извини, я тебе о них ничего не расскажу, не имею права. Но они вручаются владельцу только при появлении настоящего Дара и помогают потом в его раскрытии. Бывают среди них некие уникумы, отличные от других. Говорят… — Аркадий вдруг умолкает. На мой вопросительный взгляд пожимает плечами. — Может, твоя малышка как раз из таких. Мага на рядовой экземпляр не позарился бы.

А ведь он что-то утаивает, оборотник. Неужели в этом мире тоже какой-то режим секретности существует? Или определённый уровень доступа, а я, как новичок, его ещё не заработала? Не в первый раз я натыкаюсь на чужие секреты: то сэр Майкл вызывает Васюту на тайные переговоры, то этот друид со своей ненаглядной начинает недомолвками изъяснятся, то Васюта с Галой… И вдруг меня осеняет.

- Вы все! — негодую. — Получается, все знали, что она умирает? И Васюта был в вашей компании? Это ж к ней он заезжал… проститься, да?

У меня словно пелена спадает с глаз. И многое становится понятным: и почему Васюта спрашивал у Галы, сколько дней осталось — не обо мне он, оказывается, говорил! — и загадочное недомогание паладина — видимо, он пытался её поддержать, сколько мог, да только впустую… И депрессняк этот её надуманный, потому что не хотела она никого рядом видеть, а самое главное — жить не хотела. Иначе, как утопающий за соломинку, ухватилась бы за Королевский Рубин, не упустила бы. Вот только Гала всё решила по-своему.

— Знали, — повторяю с упрёком.

— Думаешь, легко было молчать? — огрызается оборотник. — Она сама нас…

— Вас? — перебиваю.

— Мы — команда, Ваня. Во всяком случае — несколько раз ходили в квесты вместе. А это, знаешь ли, связывает. Вот полгода тому назад собрала — и заявила: дескать, скоро умру и помочь мне ничем нельзя, поздно уже. Как в лоб шарахнула. Прошу, говорит, на меня ни времени, ни сил не тратить, не приму ничего. Хочу со всеми друзьями проститься по-человечески, пока в своём уме и на своих ногах, а дальше — сколько протяну. Можешь понять?

Я отвожу глаза.

И ясно вспоминаю тот день, когда отец подписал отказную. Сказал: что с операцией, что без неё — разница невелика, так пусть хоть силы останутся дожить и уйти достойно, как мужчина, и в своём доме, а не в хосписе.

— Ещё как могу, Аркаша.

Тут и сказать больше нечего. Ушли они достойно. Мужественно.

— А мы вот не успели к ней, — внезапно добавляет оборотник. — Я вот думаю — может, к лучшему? Она такая, Гала: терпеть не могла, чтобы её кто-то в непрезентабельном виде лицезрел, а тут, сама понимаешь… Умирание — это тяжело и некрасиво, вот она мужчин-то от себя и отогнала. Вот в этом — она вся…

Аркашин питомец, отдуваясь, побеждает второй кусок сахара, подпрыгивает, делает кульбит и оседает в подставленную хозяйскую ладонь. От рыжей шёрстки проскакивают искры.

— Красавец! — ласково говорит Аркадий. Позволяет зверьку втянуться под рукав. — Сам натаскал. Только работать с ним надо постоянно, как с любым кидриком, иначе так и останется просто украшением. Знаешь, больше всего Мага негодовал из-за Галиной безалаберности, из-за того, что, вроде, и при ней фамильяр, а не используется, пропадает. Возможности-то у такого подвида интересные, а у Галы пылились мёртвым капиталом.

— Угу, — бурчу я. — А теперь они во мне пылиться будут. Кто меня учил, что третий Дар с двумя другими не приживётся? Кстати, а Магу это обстоятельство не волнует? Применительно к себе?

— Мага, к твоему сведению, — Аркадий поднимает палец, — Наставник не из обученных. Он из потомственных Некромантов, у него способности свои, врождённые. Будь спокойна, он и ящерку запросто к себе подгребёт, и ещё что-нибудь зацапает, ему, в отличие от прочих, можно выбирать новые способности долго и со вкусом.

— Значит, теперь он за мной по пятам ходить будет?

«Домогаться?» — чуть не срывается с языка Васютино выраженьице. Не нравится мне такая перспектива, ой, не нравится.

— Будет, он настырный. Только, Ваня, ты главного-то не упускай, ведь он на тебя не из-за ящерки разозлился. Он к тому времени наверняка на фамильяре поставил крест, а к тебе пришёл уже накрученный. Так что я бы на твоём месте попытался копнуть, за кого же он тебя принимает? Точно знаешь, что не встречала его раньше?

Я даже ногой притоптываю от досады.

- В моём мире потомственных некромантов не водится, между прочим. Где бы мы с ним пересеклись? А в вашем я без году неделя, сам знаешь.

— Н-да. — Друид откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. — Тогда совет. Трижды думай, когда с ним говоришь, за словами следи — очень уж он взрывной. Не позволяй застать себя врасплох, как сегодня, и наедине не оставайся. Что смотришь? Город небольшой, никакой гарантии, что завтра вы с ним на ближайшей улице не столкнётесь, не станешь же ты здесь замуровываться! Не бойся, на людях с ним безопасно, и даже предпочтительнее, если поговорить хочешь: он своей репутацией дорожит, при свидетелях зарываться не станет.

Аркадий тянется через стол к окну. В кухню врывается влажный прохладный воздух, запах близкого дождя.

— Ладно, пора мне, а то ливанёт скоро. Перья намокнут, лететь тяжело будет. — Он рывком взбирается на подоконник, усаживается. — В сущности, Мага человек неплохой; со своими закидонами, конечно, но у кого их нет? Ты только на голос его не попадайся, наша Ло иногда на него ведётся не хуже, чем ты на сэра Майкла, так и млеет… Всё, уходи, знаешь ведь, не люблю, когда смотрят. Завтра навещу.

Борясь со страстным желанием подсмотреть, я отступаю. Наверное, для друида перекидываться — что для женщины переодеваться, не каждому понравится, когда на него глазеют в такой момент.

— Постой, — окликает Аркадий. Я оборачиваюсь. — Меньше трясись, вот что я тебе скажу. Мага, конечно, псих, но не отморозок. Вспомни, тебя-то он откачал ещё до того, как ящерку почуял. Наверняка только пугнуть хотел…

И, не договорив, ныряет в оконный проём.

Большая головастая птица скрывается в тёмном небе. Закрываю окна и в кухне, и в своей комнате: хватит с меня незваных гостей! Прикинув, что до рассвета ещё далеко, укладываюсь кое-как, верчусь, но холодно, неуютно, перина кажется жёсткой, скомканной… И только проваливаюсь в первый сон, как отчаянный плач Гели срывает меня с постели.

Её трясёт. Её ломает, как меня первой ночью в этом доме, в приступе паники. Догадываюсь, что ей приснилось: ведь у нас с ней был один на двоих Ящер. Хлопочу над ней, успокаиваю, но без толку. Прибегает очумевший заспанный Ян, тащит воду…

Васюте со мной было проще, я хотя бы понимала, что меня утешают. А на Гелины слёзы мы изводим с десяток салфеток, не меньше. Она затихает ненадолго — и снова заливается.

Помощь приходит неожиданно. Из кухни, растревоженная шумом, выползает Нора и суёт к нам любопытную морду. Что за суета и нельзя ли поучаствовать? Любит наш собакин быть в компании, всё равно, по какому поводу, лишь бы на неё внимание обращали. Ей в нос немедленно попадает пылинка, Нора чихает, отмахивается головой и ушами, и у нашей плакальщицы немедленно высыхают глаза. Она наспех утирается полотенцем и глядит восторженно. Ах, да, лабрадошку-то она ещё не видела!

Собакин со вкусом и скулежом потягивается, зевает и, вытянув шею, обнюхивает Гелину пятку, торчащую из-под одеяла. Девочка проворно убирает ногу, но наблюдает с заметным интересом.

— Иди-ка сюда, — похлопываю по постели.

«Иди сюда» — наша любимая команда, разрешение посягнуть на святая святых — хозяйскую кровать. Любой собачник прибил бы меня на месте, но сейчас не тот случай. Иногда можно и нарушить правила.

Нора, покрутившись для разгона, прыгает аккурат рядом с Гелей, приваливается к ней тёплым боком. Та вздрагивает, но протягивает руку, получает пару щекочущих облизываний и улыбается, поглаживая треугольные уши. И, в конце концов, засыпает в обнимку с псиной, под её богатырский храп.

И если сейчас я сама не лягу — наверное, трёхнусь, потому что у меня от недосыпа уже глаза закатываются. Да начхать, что из-под этой несчастной куртки то ноги торчат, то плечи, я больше не могу…

И в этот раз мне никто не мешает.

***

Проснувшись, тупо гляжу в потолок. Не могу сообразить, что сейчас: утро, день, вечер? И вообще, какое время года? Словно напрочь выпала из времени. Тихо в доме, тихо на улице, только вороны каркают. Даже Нориного храпа не слышно, лишь Гелино ровное дыхание.

Мне уютно и тепло. Ноги закутаны, с боков подоткнуто что-то мягкое. Приподнимаюсь и обнаруживаю, что завёрнута в нечто пушистое. Окутывает и вкрадчиво льнёт к телу густой длинный мех, услаждает взор рыжина с подпалинами… Покрывало, настоящее меховое покрывало!

Я только в исторических романах читала, как в царских да боярских семьях укрывались собольими одеялами, а наяву вижу такое впервые. Восторженно запускаю в мех пальцы, провожу им по щеке. Откуда такая роскошь неслыханная? Что Ян притащил — понятно, больше некому, но где-то он её раздобыл? Заглянул проверить, встала или нет, увидел, как я под курткой скукожилась, пожалел… Ну, Ян, ну, принц сказочный…

Непременно спрошу.

Даже вставать не хочется. Кто ж из-под такого сокровища добровольно вылезет, какая женщина? Всё равно завтрак уже проспала, готовить практически не для кого, и вообще — я теперь безработная. Могу хоть немного понежиться?

И так ни дня без происшествий. Ни ночи.

Сажусь на постели. Покрывало соскальзывает к ногам, и я машинально его поглаживаю. Нынешняя ночь оказалась богата на события, ничего не скажешь. Настолько много этих событий в последние сутки, что я не успеваю ни о Васюте толком погоревать, ни над Галой всплакнуть.

Вот перепугаться до смерти — успела.

Эта ночь мне напомнила: жизнь иногда бывает довольно гадкой. До сей поры со мной беспрерывно нянчились: любили, утешали, поддерживали, берегли… Закутали в кокон теплоты и заботы, прочный кокон, не хуже Гелиного. Не пора ли выбираться?

Мага — это напоминание от того Мира, что меня ждёт снаружи. Да, страшно. Но нужно решиться — и встретиться с ним, наконец. Выбирайся, голуба. Ничего само собой не решится.

К тому же, дорогой сэр имеет обыкновение появляться с визитом в первой половине дня, и, конечно, своей привычке не изменит. Надо привести себя в божеский вид, чтоб не выглядеть пугалом, да и девочке помочь прихорошиться. И временно отодвинуть подальше думы и о Некроманте, и о том, чем же я его так раздражаю. Вспомнив ещё кое-что, невольно кладу руку на грудь и замираю… прислушиваясь, но нет — ни трепыханья, ни шевеленья… Что ж, и об этом пока забудем. Живут же люди с клапанами в сердце, с кардиостимуляторами — и ничего, полноценно живут, даже забывая об инородных вкраплениях, а этот…м-м… фамильяр, как я поняла, у меня вообще временно, отогреется и… что?

Вчера я была в таком раздрае, что даже не спросила оборотника, долго ли мне носить при себе Галино наследство. Ладно. Появится Аркаша — уточню, а сейчас есть другая насущная забота.

Геля безмятежно спит, уткнувшись носом в стенку, Норы не видно, должно быть, Ян выпустил. Отдёргиваю занавеску на окне и ужасаюсь: день, похоже, в разгаре. Ну и сильна я дрыхнуть!

Ходики на кухне показывают половину четвёртого. Для сборов день, считай, потерян. Ловлю себя на том, что гляжу на циферблат слишком долго: похоже, малость переспала, и от того в голове лёгкая одурь. Контрастный душ помогает прийти в себя. Несколько раз меняю воду с ледяной на чуть ли не кипяток и добрым словом поминаю неизвестных мне устроителей прогресса в этом мире. Потом, изрядно подбодрившись, шарюсь в кухне: чего бы на зуб положить?

А в печке, между прочим, некоторых засонь поджидает чугунок с ещё тёплым овощным супчиком. Ох, Ян… Заботливец ты мой.

Пусть только попробует Мага к тебе сунуться: я его, некроманта этакого, сама придушу. Чем вздумал пугать…

Желудок предательски квакает: поесть, хозяйка! Однако надо бы сначала дитёнка поднять, умыть, одеть и накормить. А поесть уж вместе с ней.

Геля сидит в постели и восторженно смотрит в окно. Сообщает мне великую новость:

— Утро!

— Да не утро, день уже, — поправляю. — Это мы с тобой заспались!

— День! — соглашается она с готовностью. Ого, да мы, кажется, заметно продвинулись в развитии! Она болтает ногами, сидя на кровати, нашаривает половичок, достаточно уверенно встаёт. Растрёпанная, милая… чем-то напоминает юную Одри Хепберн, этакого длинношеего большеглазого оленёнка. Улыбается и припоминает ещё парочку нужных слов: — Хочу есть!

— Молодец, — говорю, ничуть не удивляясь. Этак мы скоро целые предложения выдавать начнём, сперва из двух-трёх слов, а потом строчить, как из пулемёта. Держись тогда, некий сэр!

Помогаю одеться. Движения её хоть и замедлены, но точны. Похоже, просыпается моторика: всё-таки, у тела своя память, и думает оно иногда с опережением, не дожидаясь сознания. Что-то ведь заставило эту девочку, едва выпав из оживляющего кокона, целеустремлённо пойти на поиски людей? Заплетаю ей косу и одновременно ломаю голову над одной проблемкой… существенной такой. Возможно, для её решения придётся выпросить у Яна денежку, если своих не хватит… Геле невтерпёж сидеть на месте, она начинает вертеться, крутить головой, и приходится пару прядей перехватить заново. Делаю ей замечание, она замирает. Вот и всё. Пошли, дитятко великовозрастное. Свалилась ты на мою голову, но не бросать же. Хоть чуток тебя на ноги поставлю перед тем, как этот дом покинуть.

И с ложечки нас уже кормить не надо, ложку Геля у меня отвоевывает и пытается есть сама, хоть я на всякий случай караулю с салфеткой наготове. С каждой минутой она чувствует себя увереннее. Приходится, конечно, после супа её умыть и заляпанное полотенце забросить в стирку, но прогресс налицо. Когда я предлагаю ей немного куриной грудки и вручаю вилку, Геля перекладывает её в левую руку, а правой начинает шарить по столу, ей явно чего-то не хватает. Поколебавшись, вручаю небольшой нож, а сама слежу, чтобы случайно не поранилась. И что вы думаете? Она пыхтит, но старательно пилит микроскопический кусочек белого мяса.

Откуда-то с улицы приходит Ян и в полном изумлении наблюдает, как «мы» обедаем. Потом не выдерживает.

— Да положи ты ей ещё, видишь, как человек старается… Я у Петра был, разговаривал. Примут они на постой нашу Гелю, в любой день можно приводить. Ты сама-то хоть поела? — спрашивает, пока моет руки. Наливаю и ему супчику.

— Тебя ждала, — отвечаю, и он от удовольствия краснеет. Какая я молодец, уважила парня. Подрезаю хлеба, Ян смотрит нетерпеливо: ты, мол, сядешь или нет? Ладно-ладно, присаживаюсь, беру ложку.

— Как ты тут без нас управлялся? Никто не приходил?

— А как же! Первым сэр Майкл пожаловал, с этим другом своим, тёмным. Нора в этот раз даже не гавкнула, наверное, не хотела Гельку будить. Умная, знает, когда лаять.

— И что? — интересуюсь я. Сэр, значит, всё-таки заходил. Ну, у него всё по расписанию, а Маге что здесь понадобилось? Решил проверить, очухалась я без него или нет? Наябедничаю или промолчу?

— Я так и сказал, что вы спите, что Геля полночи ревела, и обе вы намаялись. Сэр разрешения спросил, прошёл, на вас посмотрел, лоб у каждой пощупал. И ничего, довольный вышел. Пусть, говорит, спят, и чем дольше, тем лучше. Им сейчас это полезнее всего. И только они уходить собрались…

Отбираю у Гели нож. Хватит с неё. Она смотрит обижено, сую ей в руки салфетку, пусть отвлечётся.

— … а тут Лора с Аркадием пожаловали.

Та-ак. Аркаша что-то придумал?

Ян даже разулыбался, словно вспомнил что-то для себя приятное.

— Оба с заставы, Аркадий аж при доспехе. Вот садится он за стол и невзначай плащ распахивает. А у него на перевязи — меч, красоты неописуемой, с синим камнем в гарде, в новых ножнах. Мага этот так и подскочил, глазами впился. И к Аркадию: откуда, мол? Покажи! За сколько отдашь?

— А тот? — мне жутко интересно. Геля, проникнувшись общим настроением, не сводит с Яна глаз, будто всё понимает.

— А тот, не торопясь, меч из ножен вытаскивает, лезвие светится, солнце на нём полыхает. И в руке, видно, лёгок, и рукоять так в ладонь и просится. Камень в нём, говорит Аркадий, ценный, бонусов даёт целую кучу. Мага этот меч крутил-вертел, видно, пробрало его, и опять спрашивает: за сколько отдашь?

Ян делает эффектную паузу.

— Да не тяни ты! — Меня заранее распирает от смеха, потому что я понимаю: оборотник не зря появился.

— Аркадий плечи расправляет и отвечает этак небрежно: не продаётся! И мне кошелёк отдаёт. Семьсот монет, говорит, как с хозяйкой и договаривались.

Да, я тоже заплатила бы, чтобы посмотреть в тот момент на физиономию Маги. Но Аркадий, конечно, жук. Специально комедию разыграл, наверняка знал о страсти Некроманта к подобным железякам. И, кстати, договаривались мы не за семьсот, а за шестьсот пятьдесят, это уж сверху он от щедрот добавил… Стоп, а дальше? Почему Геля в ладоши хлопает?

— Мага, конечно, скривился, как будто уксусу хлебнул. А сэр всё помалкивал, только улыбался, а потом как давай у Аркадия всё выпытывать: что за меч, почему он с тобой, а не с кем другим договаривался, откуда он у тебя вообще взялся… ну, и всё остальное. Тут уж подруга твоя так трещать начала, что даже сэру пришлось её угомонять. И я их на крыльцо выпроводил, чтобы вас не разбудили.

Хихикаю в кулак, собираю посуду со стола и подвожу итоги.

Так. В общем, первым меня заложил Ян — невольно, конечно, проговорившись, что я над Гелей полночи хлопотала — и теперь Мага знает, что я опомнилась от его «заморозки» гораздо раньше. Плохо, что знает. С него станется применить в другой раз что-нибудь ещё. Затем меня с добрыми намерениями сдали Лора с Аркадием, и теперь сэр Майкл в курсе, как я напортачила с лечением, и что аура у меня явно не того цвета… Впрочем, это меня уже не беспокоит. Сэр сразу сказал, что женщин-паладинов не бывает: стало быть, мне вовсе не обязательно копировать его навыки один в один; у меня просто своя изюминка в работе.

Кажется, отсыпон пошёл мне на пользу. Я заметно успокоилась, да и способность логически мыслить ко мне вернулась.

Ставлю греться чайник.

А Ян просто в восторге, и не только от того, что я Маге нос утёрла.

— Ты и вправду пятерых уложила? — спрашивает.

Вспоминаю звериные желтозубые оскалы, мохнатые островерхие шапки, свои стрелы, летящие точно в цели, — в живые цели, между прочим, просто мне было некогда об этом подумать… и чувствую себя нехорошо.

— Попасть — попала, но даже не глянула: вдруг только ранила?

— А и ранила — Лорины девахи добили бы, — хладнокровно замечает Ян, и я чуть не роняю в раковину тарелку, которую мою. — Но если попала, значит — всё, — добавляет он. — Васюта ставит навык сразу на поражение бить. Ты молодец. Жаль, он не знает, а то был бы тобой доволен.

Да. Мой дорогой и любимый, оказывается, учил меня не только в нарисованный кружок целиться. Убивать он меня учил. Стрелять на поражение. А сам… Весёлость моя увядает.

Разливаю чай. Геле наливаю в лёгкую чашку, не горячий, а просто тёплый: если случайно опрокинет — не обожжется. Она тянется к сахару, не хуже Аркашиного фамильяра, и мы с Яном даже сталкиваемся руками в попытке придвинуть к ней сахарницу. Девочка растерянно улыбается и берёт кусочек. Да пусть грызёт, для мозга полезно.

— Ладно, Ян, — говорю, — что мы Магу малость окоротили, — это хорошо. Что деньги лишние завелись — вообще отлично. Будет, на что Гелю собрать, не отправлять же её на постой к чужим людям голую и босую. Да и Петру для неё что оставить…

Ян давится чаем. Откашливается.

— С ума сошла? И думать не моги, они денег не возьмут. Сказали — приводи, будет гостьей дорогой. Обидятся, ежели деньги предложишь.

— Но как же, — пытаюсь я возразить. — Живого человека оставляем, мало ли что ей понадобится…

— Сказано — даже не думай. Обидишь. Сироту да не приветить… И потом, ненадолго же. — Ян на секунду сбивается, видимо, ему неловко дальше говорить. — Когда-никогда Васюта вернётся, поговорю с ним, и Гельку к себе заберём. Она нам не чужая, раз вы с Галой её приветили.

Спешно делаю несколько больших глотков чая, чтобы протолкнуть невесть откуда взявшийся в горле комок. И ничего тут не скажешь об условностях, о том, что не положено молодой девушке при двух мужиках жить, хоть и знаю я их порядочность… Надеюсь, Вася ему об этом сам растолкует, а я не стану такой сердечный порыв гасить.

— Спасибо, Ян.

Геля поднимает на него серьёзные глаза и повторяет за мной:

— Спасибо, Ян.

Голос у неё чист и нежен, как из серебряного горлышка. Ян вспыхивает и усиленно дует в блюдце.

Не думаю, чтобы своё «спасибо» она сказала сознательно, скорее всего, повторила, как дети повторяют за взрослыми и иногда попадают в точку. Но это — тоже шаг вперёд: от подражательства совсем недолго до самостоятельных действий. Так и есть: Геля пробует вслед за Янеком перелить чай в блюдце, затем, когда не получается, хватается за салфетку, промокнуть лужицу на столе. Сообразила, молодец. Похоже, переходит в ту возрастную категорию, когда дети могут сами потихоньку заниматься, не мешая взрослым. Пристроить бы её к делу, а самой тем временем реализовать ту самую задумку…

— Ян, — закидываю пробный камушек, — раз уж денежка свободная объявилась, как бы мне по здешним лавочкам пройтись? Подкупить кое-что надо, а тут такая возможность… Куда можно пойти?

Он задумывается.

— На рынок ты опоздала, наши лавки закрываются рано. Если только в Европейский сектор, тамошние магазины допоздна работают. А тебе что нужно-то?

— Из одежды кое-что, — отвечаю, — и для рукоделья посмотреть…

— Ну, так давай провожу. С деньгами всё-таки пойдёшь, мало ли что. Кошелёк срежут — не заметишь.

— Не годится, — говорю. — Ты со мной, — а с Гелей кто останется?

Он смотрит на меня с явным смятением.

— Я с ней сидеть не буду!

Что-то я не поняла. Чего тут особенного — с ребёнком посидеть часок-другой?

Тьфу! Балда, заладила тоже: ребёнок, ребёнок… Ей, между прочим, шестнадцать точно стукнуло, это для тебя, тётки в возрасте, она несмышлёныш, а для Яна — девица на выданье. Хоть и знает, что разумом ещё слаба, хоть и покровительствует ей потихоньку, а — девчонка. Увидит кто — засмеёт, хоть и глядеть-то некому. Вот оно что.

— Ян, — говорю с укором. — Не съест же она тебя. Ты посмотри, она ж совсем как дитя малое. Мы сейчас подыщем ей занятие, она посидит за ним спокойно, пока меня не будет, а твоё дело — приглядывать время от времени. У тебя тетрадь найдётся вроде той, в которой ты вчера свою бухгалтерию сводил? Ну, приход с расходом? Вот и тащи её сюда, да заодно посмотри карандаши, может, хоть один цветной завалялся. Неси всё.

Пока суд да дело, выуживаю из рукодельной шкатулки лоскуты, мотки, клубочки… Вот целая горсть крупных красивых пуговиц, подойдёт, пусть девочка поиграется. Мои девицы и в десять лет любили из них всякие орнаменты выкладывать, должно и здесь сработать. Вываливаю всё это богатство на стол перед Гелей. Ян приносит две тетради. Открываю одну, старательно и медленно вывожу цветочек, солнышко — для примера. Геля кивает и неловкими пальцами берёт карандаш.

— Вот и хорошо, — говорю. — Ян, будет сильно нажимать, ломать стержень, — покажи, что нужно послабее, она поймёт. Надоест рисовать — лоскуты подсунь да нитки, пусть хоть узлы завязывает, хоть клубки мотает, ей пока всё интересно. И представь, у меня всё это было в двойном экземпляре, но как-то я одна управлялась! Да, если что — зови Нору, они друг с другом вроде поладили. Я постараюсь быстро.

— Все деньги-то с собой не бери, — обречённо говорит он мне. — Там они, в ящике, у стойки, помнишь? Иди уж, непутёвая.

Я чуть о порожек не спотыкаюсь. Таки оставил он за собой последнее слово!

И, наконец, сбегаю, уточнив напоследок дорогу.

***

Семьсот монет для небольшого шопинга — многовато, да и тяжело оно, полновесное золото. У меня с собой сотня, рассыпанная на два кошелька, и я намерена потратить эти монеты немедленно и с большой пользой.

Мне довелось побывать в Европейском секторе лишь однажды, да и то под предводительством сэра Майкла, но дорогу я нахожу без труда, памятуя о правиле: все радиальные улицы ведут на центральную площадь. Заблудиться невозможно.

Наконец-то меня никто не подгоняет, не читает лекций, не одергивает и не запрещает вертеть головой во все стороны; я получаю возможность вести себя, как настоящий турист, жадно и бестолково глазеющий на все достопримечательности подряд. Путеводителя нет, в интернете с местностью заранее не ознакомился, остаётся просто смотреть и восхищаться, а вдогонку приобрести набор открыток или диск и задним числом ознакомиться с историей места… Диска, конечно, у меня не будет, открыток тоже, а вот зрительная память хорошая, и я с удовольствием делаю мысленную фотосъёмку: панорамную, при которой отчётливо можно увидеть границы секторов города. Четверть окружности площади приходится на границу Русского сегмента, две четверти — Европейского, ещё четверть — Восточного. Что там, в Восточном — могу только догадываться. За крышами зданий эклектичной архитектуры угадывается макушка пагоды, ещё дальше — теряются в дымке минареты и купол мечети… Здесь всем хватает места.

Интересно мне вот что. Судя по тому, что я видела с первых дней пребывания, у всех секторов есть нечто общее: идеально ровные улочки, сходящиеся паутиной в Центре, и надёжные булыжные мостовые. Всё по единому образцу. Как будто кто разметил циркулем внешний ареал проживания, обозначил два внутренних транспортных Кольца, а потом с линейкой и транспортиром аккуратно поделил город, как пирог, на геометрически правильные куски. И заселил не абы как, а по этническим группам, не допуская смешения; для удобства замостил на единый манер дороги, установил административный центр — вот она, ратуша, одна на всех, — наверняка предусмотрел службы охраны порядка, построил объекты культуры… Все это чрезвычайно напоминает какого-нибудь «Цезаря» или «Эпоху империй», и я невольно думаю, что до того, как подсесть на квесты и эр-пе-гешки, здешний Мир достаточно долго баловался стратегиями реального времени. С его-то возможностями, перепланировать уже существующий город — пара пустяков. К тому же, есть вероятность, что планировка идеальна только по периметрам секторов, а уж что внутри творится — неизвестно… Но некогда мне проверять, некогда. Впервые я испытываю нечто вроде лёгкой досады за то, что время моего пребывания в этом мире ограничено.

Центральную площадь пересекаю с удовольствием, представляя себя, допустим, в Риме, на площади Святого Петра. А что? В конце концов, я в иностранном государстве, с иной культурой, традициями, обычаями… язык только на всех общий, что меня почему-то не удивляет, а должно бы… Очевидно, подсознанием сей факт воспринимается как нечто, само собой разумеющее, а с подсознанием не спорят.

Здание ратуши в знакомом фахверковом стиле при подходе к нему выглядит всё более внушительно. Два полукруглых эркера переходят в высокие башни и теряются шпилями в небесах, между ними поблёскивают стрелками куранты, да-да, куранты, и они при мне отбивают пять часов вечера. В ратуше всего-то три этажа плюс высокая остроконечная крыша, но здешний этаж — это не наши стандартные два с половиной метра, а гораздо, гораздо выше. Там у них, должно быть и заседания, и балы проходят… Всякие Будденброки заседают по будням, а в большие праздники танцуют в бальном зале со своими добродетельными некрасивыми жёнами.

Ладно, поглазела, и будет. Ян говорил, что по обеим сторонам от ратуши отходят несколько улиц с магазинами, вот и посмотрим, что там.

Если между подворьями русичей можно запросто втиснуть пять-шесть хоромин, равных Васютиной, то здешние улицы — сплошные линии домов, прижатых друг к другу общими боковыми стенами. Ни один квадратный сантиметр земли не пропадает даром. Мало того: здесь я с изумлением вижу, что часть верхних этажей выступает за границы предыдущих и отвоёвывает себе толику полезной площади. Фасады свежеумыты, как и мостовая. Не видно ни деревца, зато в окнах полно цветов.

Народу фланирует достаточно. В отличие от рабочих слободок здесь другие сословия: и торговцы, и мещане, и вроде как голубых кровей надменные лица мелькают… И снова, как в первый день пребывания, мне кажется, что я попала на слёт ролевиков разных стран и народов. Одень моих земляков в здешние костюмы, да чтоб попривыкли к ним два-три — и не отличишь от местных ребят. И уже спокойно проходишь мимо рыцаря в лёгком панцире, мимо степенной бюргерши и лихой девахи явно из Лориной ватаги, что остановились потрепаться как заурядные кумушки. Нарисуйся в этой толпе Понтий Пилат в своём знаменитом белом плаще с алым подбоем — я и ему не удивлюсь.

Мне навстречу, увлекшись беседой, неторопливо идут двое, средних лет, с первого взгляда абсолютно непохожие. Один в балахоне храмовника, другой в строгой академической мантии, но такая у них профессиональная военная выправка, скупая точность движений, что невольно в воображении дорисовываешь им сияющие доспехи. Кольцо сэра Майкла вдруг наливается теплом, словно сигналя; оба собеседника умолкают и обращают на меня взоры. Вот что ещё их роднит: ясные открытые лица, мягкие улыбки, любовь в лучистых глазах. Каждый приветствует меня лёгким поклоном. Возвращаю улыбку и вежливо склоняю голову. Доброго здравия, Паладины, соратники дорогого сэра. Я вас узнала.

Это что же, такое вот непринуждённое обаяние — особенность их специализации? Побочный эффект, так сказать?

Если до этого в разряженной толпе я тушевалась, чувствуя себя чуть ли не пугалом в старенькой любимой джинсе и простой вышитой рубахе, то сейчас ощущаю себя вполне аутентично. Со мной поздоровались, как с равной, как представители одного клана должны приветствовать представительницу другого клана. Я, между прочим, Обережница, возможно, единственная и неповторимая в этом Мире. Спина у меня сама собой выправляется, плечи гордо разводятся на ширину крыльев, и походка становится такая, будто не в сапожках, а на шпильках цокаю. Так и иду себе дальше.

Первые этажи и подвалы домов сплошь отданы под магазины. В глазах рябит от вывесок, цветных надписей и бликов на стёклах. За стеклом в витринах блестят посуда, бижутерия, кухонная утварь, часы — всё, что душеньке угодно. Вперемежку с магазинами — цветочные, кондитерские, ювелирные лавки, кофейни, книжные развалы… Вот куда бы заглянуть, да, боюсь, зависну надолго и потрачусь, а у меня сегодня иная цель. Недолго побродив, возвращаюсь на площадь.

На соседней улице пестрят вывесками, манекенами, отрезами, рулонами магазины готового платья, мастерские по пошиву, шляпные, обувные. Там же — ткани, шторы, портьеры, галантерея. С замиранием сердца вижу магазин товаров для дамского рукоделья, но только запоминаю место — наведаюсь позже. Здесь всё, во что можно одеть человека и его жилище, чем украсить и облагородить, сделать креативным и неповторимым, на все сезоны, на любой достаток, за любые деньги. У дверей зазывалы караулят прохожих: чуть заметят в лице искру интереса — хватают под белые руки и влекут в свои сети.

Не люблю такую навязчивость. Чтобы не сталкиваться с этими шустрыми парнями, переключаюсь на витрины.

Увидев мой интерес, за толстым стеклом одного из этих человеческих аквариумов подхватывается со складного креслица девушка-манекенщица и демонстрирует на себе неплохое платье в стиле «кантри», с однотонной вышивкой, со шнуровкой на спине. Девушка аккуратно кружится, показывая, что юбка достаточно широка, почти солнце-клёш, слегка приподнимает её, обнаруживая туфельки в тон… Смотрит вопросительно. И вдруг теряет улыбку и отшатывается, словно чего-то испугавшись. А я, заглядевшись на неё, не сразу замечаю, что рядом с моим прозрачным отражением в витрине появляется ещё одно. Кто-то стоит за моей спиной, кто-то, выше меня на голову, одетый в чёрное с серебряными проблесками; лица не разобрать, на его месте яркий солнечный блик на стекле. Но по тому, как знакомо высверливает лопатки, я понимаю, кто это.

Некромант.

Только его мне не хватало.

— Я, конечно, наслышан о вечном стремлении женщин к похудению, — сарказм в голосе Маги просто убийственен, — но чтобы так уж… Дорогуша, это платье по меньшей мере размеров на шесть меньше того, что тебе нужно. Уверена, что поместишься в него?

Не забыть, твержу себе, что в людном месте он не опасен. Это раз. Он помнит — и я помню! — что особо дергать меня нельзя, ящерка затрепыхается. Это два. Кончай трусить. Это три. Поворачиваюсь и смело гляжу ему в лицо.

— Ты слишком уж предвзято ко мне относишься, Мага, — говорю, стараясь быть спокойной. — С чего ты взял, что это я для себя выбираю?

Он прощупывает меня взглядом с головы до ног, сунув большие пальцы рук за пояс. Полы чёрного камзола при этом распахиваются, демонстрируя серебряные вензеля на рубахе тонкого полотна, длинный кинжал с волнистым лезвием, небрежно заткнутый за пояс с широкой серебряной пряжкой… Позёр! Ещё один любитель исторических костюмов! Мало их тут…

— Так деньги же у тебя завелись, — небрежно бросает он. Аккуратно смахивает с моего плеча несуществующую пылинку, и меня словно бьёт током. — Любая женщина сразу кинется красивую тряпку покупать. Может, тебя сразу к ювелиру проводить? Цацка покруче меча будет.

— Мага, — говорю сдержано, — у меня здесь нежданно-негаданно оказался на руках больной ребёнок, которого надо одеть и обуть. Поскольку она до сих пор, в чём от Галы ушла, в том и ходит, и спит. И ни у кого из вас, её спасителей, ни в одном ухе не засвистело, что у девочки даже носового платка нет.

Перевожу дух. Наверное, пора удирать, потому что Мага заметно темнеет лицом.

— Уела, — неожиданно говорит он. — Только зачем же сюда? — кивает на витрину. — Пойдём, свожу тебя в неплохое место. Выбор больше, качество лучше. Меня там знают, так что наживаться особо не будут.

И пока я пытаюсь найти достойную отговорку, берёт меня под локоть и увлекает за собой.

Вид у него, вопреки моим опасениям, достаточно мирный. Может, и правда поможет сориентироваться? В конце концов, он хорошо относится к Геле, почему бы ему не захотеть для неё что-то сделать? Иду, а сама в душе трясусь и гадаю: а если не вернусь к ночи, хватится ли Ян? Искать-то хоть будет?

И зачем я вообще связываюсь с этим человеком? Неужели, вопреки Аркашиным предупреждениям, ведусь на его голос?

Мы в людном месте, повторяю себе. Вокруг полно народу. И… и как-то этот человек ничем не напоминает себя, ночного. Вот, пока он нормальный, надо набраться духу — и выяснить истину, не откладывая на потом: кого он во мне видит?

Он проводит меня мимо уличных музыкантов, мимо художников, рисующих тут же портреты на заказ, мимо цветочниц с фиалками. Останавливается у магазина, ничем, на мой взгляд, от других не отличающегося. Слуга в ливрее с поклоном распахивает тяжёлую застеклённую дверь, изнутри мелодично звякает колокольчик.

Навстречу выплывает облако сиреневого аромата, от которого меня сразу душит кашель. Мага недовольно отмахивается, разгоняя ладонью густой воздух, перенасыщенный ароматизаторами, и увлекает меня вглубь. Магазин внутри оказывается куда больше, чем снаружи: хоть фасад всего на два окна, зато вглубь торговый зал тянется и разветвляется настолько, что я опасаюсь затеряться в бесконечных поворотах, стеллажах и примерочных. Множество зеркал ещё больше сбивает с толку. А при взгляде на калейдоскоп из платьев, костюмов, брючек, туник, блузок, джемперов и много чего прочего меня охватывает паника. Я не знаю, какие здесь размеры. Я не знаю, что здесь носят молоденькие девушки и с чем они это носят. Что прилично — и чего лучше избежать. Какие здесь ткани и какое качество, какие здесь цены, в конце концов?!

— Мага, стой! — шиплю я вслед. Прикажете за ним бежать, что ли? — Ты хотя бы скажи о местных ценах, я же ничего не знаю!

Он останавливается.

— Ты что, за всё это время не удосужилась пройтись по торговым рядам? Или ты уже не женщина? Или твой драгоценный Васюта держал тебя при себе безотлучно?

— Не твоё дело, — отрезаю. — Если уж взялся помочь, то помогай, а я, между прочим, тебя за язык не тянула, сам напросился.

— Господин да Гама? — из глубин бокового коридорчика к нам устремляется молодой человек во вполне современном белоснежном костюме-тройке, в белой рубашке, с алой гвоздикой в петлице, как жених. — Желаете что-нибудь для себя или для вашей спутницы? Пригласить кого-то из мастеров?

— Нет, Мишель, сегодня мы возьмём что-нибудь из готового. Послушаем даму. Вот что нам нужно… — Мага смотрит на меня, выразительно приподняв бровь. Мол, что же ты? Я вызвался только помочь, а с остальным, будь добра, сама справляйся! А я полюбуюсь… Набираю в грудь воздуха, словно перед прыжком в омут.

— Нам нужно, — говорю, — одеть молодую девушку… — В озарении указываю на продавщицу невдалеке, практически Гелиной субтильной комплекции, — вот такого телосложения, только ростом немного ниже. — Девушка по мановению руки Мишеля торопится к нам. — Одеть полностью, с головы до ног, вы меня понимаете? Домашняя одежда, на выход, на разную погоду, в общем, всего понемногу. А также пара ночных рубашек, пижам, и несколько комплектов нижнего белья.

И вообще, добавляю мысленно, иногда не стыдно признаться в собственном невежестве. Вот и я не буду вилять.

— Скажу честно, Мишель, я здесь недавно, и абсолютно не разбираюсь ни в местной моде, ни в фасонах, поэтому полностью полагаюсь на вас. Только не нужно ничего экстравагантного, это ей не подойдёт.

— Брюнетка, блондинка, шатенка? Цвет глаз? — Блондин уже что-то строчит в записную книжечку. — Вы же понимаете, при выборе цветовой гаммы нам это нужно учесть…

— Светло-русая, глаза голубые.

Молодой человек задушевно интересуется:

— В пределах какой суммы нам уложиться, госпожа?

— Не стесняйтесь, — вмешивается мой провожатый. Я теряю дар речи. — Добавьте плюсом свои комиссионные и плату за доставку. Счёт пришлёте мне, как обычно.

Мишель почтительно наклоняет голову.

— И я бы советовал взять за основу стиль леди Абигайль-младшей, — добавляет Мага. — Они с нашей протеже весьма схожи.

— Пока мы готовим образцы для показа, позволите предложить вам кофе?

— Нет! — отрезаю я.

— Да! — мягко говорит Мага и берёт меня под руку. — Да, Мишель, с удовольствием. Дорогая, не возражай, ты ещё не знаешь, какой замечательный у них кофе.

«Белый костюм» проводит нас в небольшой демонстрационный зальчик со стенами, обитыми сиреневым бархатом, и там я едва не запутываюсь в длинном, как неподстриженный газон, ковровом ворсе. Мага поддерживает меня, и я тихо бешусь, потому что не решаюсь скандалить при персонале.

— Мага, — цежу сквозь зубы, — я сама заплачу!

— Не позорь меня, женщина, — кротко отвечает он и насильно усаживает на низкий диван. Придвигает вплотную невысокий столик, отсекая возможность вскочить, а сам устраивается в кресле напротив. — Или ты думаешь, я не в состоянии выложить несколько монет для несчастной девочки? Не одна ты хочешь о ней позаботиться, ты просто успела раньше. И всегда почему-то считала, что творить добро — исключительно твоя привилегия.

«…всегда считала…» Опять он за старое. Нет, нужно объясниться с ним сейчас же, иначе я увязну ещё глубже.

— Мага, прекрати! — Ёрзаю и пытаюсь отодвинуть столик, потому что тот упирается мне в коленки. — Перестань принимать меня за другую. Я же сказала: я — не она! Мало ли, приметы какие-то совпали, бывает ведь такое!

— Бывает, — вроде бы соглашается он. И даже немного двигает стол на себя. — Именно поэтому нам и нужно пообщаться, чтобы выявить, наконец, эту разницу. Согласна?

Логика, конечно, в этом есть. Я почти успокаиваюсь.

— … или найти окончательное сходство, — завершает он. — Надо же чем-то занять время, пока Мишель весь свой штат поднимает на ноги. Не волнуйся ты так, не съем. А кофе здесь действительно хороший, зря отказалась.

Обречённо молчу. Похоже, мне его не переупрямить.

Две девушки в безукоризненно белых блузах и длинных чёрных юбках — прямо-таки офисный стиль! — быстро сервируют стол. Полированная поверхность устилается лепестками кружевных салфеток, по центру в вазочке скромно снежится одинокая хризантема. В плетёной корзинке исходит немыслимым ароматом корицы и ванили нечто свежеиспеченное.

— Вам, как всегда, господин да Гама? — одна из девушек, улыбаясь и трепеща ресницами, наклоняется к моему визави. Ничего подчёркнуто эротичного в её наряде и движениях нет, но от неё так и исходит страстное желание понравиться.

— Да, милая, — спокойно отвечает он, и у меня мурашки пробегают по коже, как тогда, у Галы, где я впервые услышала этот голос. Глаза у девушки подёргиваются томной дымкой. — Для госпожи Ванессы отдельно коричневый сахар и немного корицы к кофе.

Я так и замираю. А откуда он знает про коричневый сахар?

Вторая девушка поджимает губы, досадуя, что не успела подсуетиться. Впрочем, недоброжелательные взгляды я получаю от обеих. Недоумённо смотрю им вслед… и в следующий миг его ладонь накрывает мою. От неожиданности у меня перехватывает дыхание.

Моё запястье поглаживают сильные красивые пальцы, на каждом — серебряное кольцо, украшенное чернью. На ногтях матово блестят отполированные тончайшие пластины какого-то металла, блики на них так и притягивают, глаз не отвести. И пальцы у него не холодные, как вчера ночью, а тёплые, ласкающие. Они скользят выше, под рукав и отдёргиваются, словно обжёгшись о Васютин подарок.

С меня сходит странное оцепенение. Я аккуратно высвобождаюсь.

— Что же, — ровно говорит Мага, — Васюта разве не снял свой браслет?

— Он снял, я надела, — так же ровно отвечаю. — Привыкла я к нему. А тебе что?

Как-то недобро он меня разглядывает. Как подопытную мышку. Жаль, что девушки ушли, не видят, это им вмиг головы подлечило бы.

— Ты же знала его каких-то несколько дней и за это время успела полюбить? Настолько, что именная вещь Наставника, даже снятая, вновь тебя признаёт?

— Какая тебе разница? — говорю. — Какое тебе вообще дело до нас с Васютой? Да, успела. Можно подумать…

«…ты ни разу не влюблялся?», хочу сказать, но прикусываю язык. Любовь — и желчный, рациональный до мозга костей Мага в моём представлении просто несовместимы. А ещё он злобный, мстительный, и…

И он поцеловал Галу в губы, прощаясь. Это тоже как-то не укладывается в те рамки, в которые я пытаюсь загнать его образ. Не укладывается, и всё тут! Слишком он разный, и я никак не могу сложить его кусочки, не сходится паззл, хоть тресни

Он собирается ответить, но в это время приносят кофе. Девушка — та, вторая, которой не хватило в прошлый заход внимания со стороны гостя, переставляет с сервировочного столика кофейник, молочник, сахарницу; смотрит на Магу вопросительно и получает в ответ ласковую улыбку. Расцветает. Что-нибудь ещё, господин?

— Дружок, — говорит он непосредственно, — передай Мишелю, чтобы перестали у входной двери брызгать сиренью: слишком агрессивный запах. Пусть сменит на что-нибудь более утончённое.

Она удаляется, едва касаясь туфельками мохнатого ковра и воспаряя от восторга.

Кого-то мне это сильно напоминает. Или я ошибаюсь, или, как не кощунственна сама мысль, но Мага в своём непринуждённом обаянии так же притягателен, как сэр Майкл. Тоже издержки специализации? Но кого ему обаять — мёртвых, что ли? Так они в этом не нуждаются…

Он наливает мне кофе, и я снова задерживаю взгляд на его руке, на этот раз потому, что в самом жесте сквозит нечто знакомое. Кисть, напрягшаяся под тяжестью серебряного кофейника, слегка зажата, скована. Так бывает после неудачно сросшегося перелома, думаю я, но куда-то эта мысль от меня уплывает.

— Итак, на чём мы остановились? — говорит он, как ни в чём не бывало. — Ты продолжаешь утверждать, что меня не знала?

Мы остановились не на этом, мы с этого начали. Но не буду вдаваться в подробности.

— Продолжаю. Не знала, Мага.

— Тогда дай мне шанс, — говорит он, и я едва не давлюсь. — Почему бы тебе не познакомиться со мной поближе? В конце концов, я не так уж и плох. Встретимся раз-другой, пообщаемся, узнаем друг о друге…

Отставляю чашку. В конце концов, нет смысла пить, когда не ощущаешь вкуса.

— Мага, ты вообще-то соображаешь, что говоришь? Можно, я тебе напомню об одном обстоятельстве? У меня уже есть мужчина. И это — не ты.

Он с удовольствием делает глоток. Не спеша отламывает кусок печенья.

— Я помню. Только позволь уж и мне намекнуть на одно обстоятельство, дорогуша: твой мужчина тебя бросил.

— Меня никто не бросал, — говорю я зло. — И не смей…

— Хорошо, не бросил; оставил. Формально — временно, фактически — навсегда. Разве не так? А я — я здесь. — Он разводит руками. — Здесь и сейчас. И в этом моё преимущество. И дай-ка я тебе напомню ещё одно своё преимущество.

Он наклоняется ко мне ближе. И похоже, уже на взводе, несмотря на спокойный тон.

— Я… — говорит он…

И добавляет ещё что-то. Только я не могу разобрать.

Оторопев, смотрю на него.

— Ты не поняла? — он уже бледнеет от сдерживаемого гнева, но терпеливо что-то мне повторяет. Я не слышу. Вижу, как шевелятся его губы, но не понимаю ни слова, смысл ускользает, как рыбёшки в ручье от детских ручек.

Он сейчас меня просто убьёт. Решит, что я из упрямства не отвечаю, и… у него уже глаза бешеные, как вчера ночью… мамочка-а-а…

— Мага, — говорю, лишь бы что-то сказать, лишь бы оттянуть расправу, — ты нарочно это делаешь?

Он отстраняется, подозрительно спрашивает.

— Что делаю?

— Я не… не слышу. — Чувствую, как дрожит мой голос. — Ни одного слова не слышу и не понимаю из того, что ты сейчас сказал. Правда.

И вот тут он совершенно меняется. Смотрит пытливо, потом вдруг говорит:

— Я сейчас всё повторю. Не бойся, — потому что я, должно быть, бледнею, — просто расскажи, к а к именно ты не слышишь. Это ясно?

И повторяет, вижу по артикуляции, отчётливо, по слогам какую-то длинную фразу.

— Ну? — спрашивает бесстрастно. Я трясу головой. — Хоть что-то ты должна разобрать!

— Гул, — потеряно говорю. — Гул сплошной вместо слов, и всё. Даже по губам не могу понять, в глазах всё расплывается… Я правда тебя не понимаю, Мага.

Он бесцеремонно берёт меня за подбородок, заглядывает в глаза. И я проваливаюсь в бездну.

Через пропасть времени прихожу в себя от боли в висках. Я всё ещё сижу за столиком, и в чашке исходит паром недопитый кофе.

— Блок, Ива, — говорит Мага совсем другим голосом. — Это блок. И перестань меня бояться, в конце концов. Теперь я верю, что ты действительно меня не помнишь.

Он устало трёт глаза, затем стаскивает пару колец. Я вижу, что они абсолютно гладкие, пропал даже травленый рисунок. Опускает кольца в карман.

— Объясняю. Тебе поставлен кем-то довольно обширный ментальный блок. Ты абсолютно не помнишь ни того, — он замедляется, осторожно подбирая слова, — как мы встретились, ни развития наших отношений, ни их завершения, как я понимаю. Блок, настолько сильный, что даже сейчас… — Последующие несколько слов я снова не слышу, и он, видя мою реакцию, хмурится. — в общем, твоё сознание отказывается воспринимать даже намёки на некоторые… Последствия нашего знакомства. И как теперь прикажешь с тобой общаться?

Я понемногу прихожу в себя. У меня даже хватает сил перейти в наступление.

— А с чего ты взял, что нам нужно общаться? Я всё это время прекрасно без тебя обходилась, как и ты без меня.

— Вот тут ты ошибаешься, — туманно говорит он. И задумывается.

Тягостную паузу прерывает Мишель с командой девочек, один в один подобранных по параметрам выбранной мною продавщицы. И начинается прогон «образцов», от которого через четверть часа у меня рябит в глазах. Однако я рада тому, что пугающий разговор прерван.

Всегда приятно работать с профессионалом. Мишель схватывает на лету мои замечания и просьбы, делает поправки на цвет, фасон, длину, ряд костюмов переводит на брючный вариант. Мага пытается отсидеться, но местный кутюрье теребит и его, умоляя сказать своё веское слово. Зевнув, кумир всех топ-моделей этого Мира закладывает нога на ногу и начинает лениво раздавать плюхи.

Ему не нравится практически всё. Он заставляет одну из девушек переодеться раз восемь, пока не добивается соответствия верхней и нижней части ансамбля по каким-то ему одному ведомым параметрам. Он бракует практически половину из предложенного, и у Мишеля на лбу проступает испарина. Он безжалостно заставляет продемонстрировать ему даже бельё, при этом часть девочек, наиболее стыдливых, самосевом выпадает из общего числа. Потом он прогоняет бесстыдниц, возвращает скромных и уже на них тестирует последние, по его же выражению, «цветные тряпки».

И, между прочим, остаются довольны и те, кого выгнали, и те, кто остались. Как он умудрился всем нахамить и никого при том не обидеть?

За это время от скуки я успеваю втихаря догрызть печенье и напиться кофе, который, даже остывший, оказывается невероятно вкусным. Я уже махнула рукой на то, что у меня отобрали инициативу. Пусть справляется сам, раз уж ввязался.

И, судя по всему, Мага входит во вкус.

Похоже, здесь он частый гость. Для кого-то долгожданный, для кого-то — дорогой. Достаточно дорогой, прихожу к выводу, детально рассмотрев его шитое серебром одеяние, стилизованное под старинный камзол, с манжетами и жабо из тончайшего кружева. На ком другом этот изысканный туалет сидел бы нелепо, но на Некроманте — как будто бы вместе с ним родился, вырос и досконально знает каждую линию его тела, подчёркивая только в наилучшем ракурсе.

Наконец Мага торжественно расцеловывает моделей в щёчки, подозреваю — это и есть тот приз, ради которого они безропотно позволяют собой помыкать. Мишель, распаренный и довольный, выписывает счёт, я вытягиваю шею, дабы хотя бы глазком взглянуть на сумму, но тут Мага под столом ощутимо наступает мне на ногу, и я в попытке его лягнуть отвлекаюсь. Момент упущен. Они с Мишелем распивают по рюмочке коньячку, и некромант распоряжается насчёт доставки.

Нас торжественно провожают целой толпой до порога. Если бы обслуживающий персонал носил чепчики, в воздух полетело бы не менее полусотни. Вслед нам несётся лёгкое дыхание фиалок.

Н-да.

Скажите, как можно быть таким?

Мы выходим из магазина.

У меня настолько голова идёт кругом от пережитого, и, право, я затрудняюсь сказать, что для меня более тяжело — объяснение или показ мод, что я не сразу понимаю: для себя так ничего и не выбрала. Это ты, Мага, виноват, думаю сердито. Забил мне голову своими претензиями. И в расстройстве даже не возражаю, когда он переводит меня на другую сторону улицы.

Он сам распахивает передо мной дверь очередной лавочки. И я оказываюсь…

… в настоящем раю для рукодельниц.

— О-о! — только и могу сказать я. — О-о!

Передо мной широкими волнами раскатываются километры льна, шёлка и канвы всех расцветок. Закручиваются серпантины мулине, цветными котятами нежатся клубки шерсти. В отдельных витринах щерятся иглы всех мастей: для вышивки, для штопки, для бисера, для лент, для кожи… Притягивают взор лорнеты ножницы, манят округлостями пяльцы. Эдем. Седьмое небо. Эльдорадо.

Только ведь я всего не унесу, сколько хочется.

Но всё равно, всё равно… Моё сердце тает, и понять его может только вышивальщица. Сейчас я готова простить Маге даже то, что он со страдающей миной усаживается на предложенный продавщицами — конечно, хорошенькими — стул и всем своим видом показывает, что, конечно, готов ждать меня хоть до морковкина заговенья, но, боже мой, какая скука сопровождать этих женщин… И демонстративно чуть не засыпает от этой скуки.

Самое обидное, что из того, что здесь предложено, мне сейчас ничего не нужно. Но злобный зверь хомячок, известный каждой запасливой хозяйке, искушает меня купить «ну хоть что-нибудь», лишь бы не выходить с пустыми руками и не жалеть об упущенном. Подавив вздох, припоминаю, чего именно не хватает в рукодельной шкатулке, и выбираю уже целенаправленно, стараясь не поддаваться соблазнам. Хомячок внутри меня тихо бесится, но я наступаю ему на хвост и велю замолчать.

Ограничиваюсь несколькими мотками пряжи, декоративными шнурами, и десятком пасм мулине. Не удержавшись, прихватываю дорожный набор, из тех, что берут с собой на всякий случай — пуговицу, например, пришить, прореху заштопать. Как будто мне в Квесте будет до пуговиц… Неважно, это уступка грызуну. А вот из этих декоративных бусин можно будет наделать фенечек, заодно и Гелю к делу пристроить: возня с мелкими ярко раскрашенными предметами не только улучшает моторику, но и подкорку оживляет.

Ну, всё, говорю сама себе, потому что снова чувствую неприязненный, ощутимый взгляд, так и высверливающий позвоночник. Позволяю раскрутить себя на неплохую сумочку, убеждая, что это исключительно для того, чтобы не нести покупки в руках, и, наконец, расплачиваюсь. Хозяйки разочарованы, как и я, но что поделать. Будь моя воля, я бы снесла отсюда не меньше половины товаров…

Выхожу с блаженненькой улыбкой на устах. Мага, наконец, не выдерживает.

— Женщина, ты купишь, наконец, что-то для себя лично или нет? Что-нибудь, по-настоящему ценное? Отвести тебя снова к Мишелю? Если уж ты столь щепетильна, расплачивайся за себя сама, я даже заходить не буду, чтобы тебя не смущать.

— Не надо, — отказываюсь я. — Хотя спасибо, конечно…

Ох. Кажется, я его поблагодарила. Сама не заметила, как с языка сорвалось.

Он смеряет меня негодующим взором.

— Ты совершенно разрушаешь мои стереотипы. Женщина должна быть корыстной, неблагодарной, падкой, как сорока, на всё звенящее и блестящее и… Я не ослышался? Ты сказала мне «спасибо»?

— Ослышался. Я абсолютно неблагодарная. И не хочу рушить стереотипы, даже твои.

Я всё ещё не могу согнать улыбку, а в таком настроении становлюсь удивительно благодушной.

Он смотрит оценивающе. Хочет воспользоваться моим хорошим настроением, что ли? Очередную каверзу подстроить или гадость сказать? Морально я готова ко всему, кроме того, что слышу затем.

— Ива! — От неожиданности останавливаюсь. — Да, я так тебя называл когда-то, и ты не возражала… Приношу извинения за вчерашний инцидент. Я вёл себя безобразно, признаю к собственному стыду. У меня есть перед тобой только одно оправдание: я ревновал и думал, к тому же, что ты водишь меня за нос. Прости.

Не верю своим ушам.

Некроманты, оказывается, умеют просить прощения. За… инциденты. О, да! Совсем пустячок, безделица…

— Я вот тут подумал, — продолжает он, небрежно заложив руки за спину и, очевидно, решив, что вопрос с извинениями закрыт. — Может, вернёмся к прошлой теме? Начнём всё сначала?

Упорно смотрю вниз. Его ноги чётко и уверено впечатывают шаги в мостовую, как вечернее солнце в такт прыгает на скобах подшпорников. Брусчатка мостовой сменяется более крупной площадной плиткой.

— Мага, — отзываюсь, наконец. — Ты всерьёз думаешь, что я забуду, что ты собирался со мной сделать? Да сколько бы ты не извинялся, тебе никак не изменить того, что ты меня чуть не изнасиловал. Ты собирался!

Он пожимает плечами.

— Я хотел напугать, унизить, не более. Не люблю пассивных женщин. В конце концов, я тебя спас, ты помнишь?

— В конце концов, ты сам спровоцировал этот приступ!

— Да, — отвечает он спокойно, и не только на мою последнюю реплику, но и словно прочитав мои мысли. — Да, я могу быть и таким. Разным, как каждый человек. Ты ведь тоже разная? Ты, которая в первом квесте не орала от ужаса, не звала на помощь, а просто насадила раптора на железный прут, который, кстати, заготовила заранее. А я помню тебя совершенно другой. Ты, недрогнувшей рукой уложившая пятерых степняков, не такая, оказывается, и лапушка! Кстати, зря ты Васюте об этом не рассказала, тогда бы он понял, что можно тебя отпустить в квест и без его помощи.

Наверное, я бледнею. И сердце у меня сжимается. Я невольно прикладываю руку к груди — вот оно, сейчас начнётся… Но ничего не происходит. Мага не спускает с меня глаз.

— Её уже там нет, — говорит.

— А где же она? — Я слишком поздно понимаю, что прокололась.

Он удовлетворённо кивает.

— Как тебя легко, однако, развести… Почему не спрашиваешь, кого нет, где нет? Откуда ты о ней знаешь? Тебе кто-то сказал или ты её сама видела?

Так я тебе и сдала Аркадия!

Мы сворачиваем в сектор русичей.

— Видела, — отвечаю, уворачиваясь от очередной попытки взять меня под руку. — Как раз перед тем, как разморозиться. Жаль тебя разочаровывать, но слабовато у тебя заклятье, до утра не дотянуло.

— Понял я, понял; в другой раз заменю, да и дело с концом. Так вот, Ива, мы воспринимаем людей такими, какими нам это желательно. Васюта хотел видеть в тебе лапушку — и видел только её, а на другие черты просто закрывал глаза. И, согласись, на наше восприятие довольно сильно влияет первое впечатление, не так ли? Что, если твоего обожаемого сэра Майкла ты бы впервые встретила в тот момент, когда он срубал голову демонице? А та, между прочим, с виду девушка, нежная, хрупкая, вроде Гели, cтонет, пощады просит. А он её — за волосы и в грязь, на колени, и мечом — ррраз! И не знаешь ты, сколько тысяч душ загублено этой тварью и сколько детей выпито досуха, видишь только её, беззащитную и хрупкую, и как потом тело вслед за головой в лужу валится и бьётся в последних судорогах… Жаль, что тебя там не было.

Зачем он это говорит, зачем? Мне хочется его стукнуть. Или хотя бы так же просверлить взором, как он это умеет.

— А как Васюта драконихе брюхо вспорол, обзывая непотребными словами, и на куски потом порубил, а ведь она уже к кладке готовилась, считай, беременная была… Аркадий с ним месяц потом говорить не хотел, даром, что эта дрянь шесть селений вместе с людьми спалила. Смогла бы ты после этого любить их и прощать? Ну, что молчишь?

Смогла бы?

А разве он открыл для меня что-то новое? И я не знала до этого, что Васюта — воин, а, значит, как ни крути, а убивать ему приходится? И Паладин — воин Господень, и у него работа такая — меч поднимать. Надо голову срубить — срубит, во имя тех же добра и любви. Срубит.

— Не знаю, Мага, — отвечаю честно. — Может, со временем и смогла бы. Я всегда стараюсь принимать людей такими, какие они есть.

— Всех? — сощурившись, спрашивает.

— Всех, — подавив вздох, отвечаю. Кажется, снова на чём-то прокалываюсь.

— Тогда и меня прими, — жёстко говорит. — Будь справедлива. Чем я хуже? И не испепеляй меня взором, я тебя не на слове ловлю, а обращаюсь к рассудку. Я встретился тебе не в самый выигрышный для себя момент. А случись по-другому? А если бы, допустим…

На последней фразе интонация разительно меняется.

— … а если бы Гала тебя в тот первый день не к Васюте, а ко мне привела бы?

И в голосе его звучат настолько манящие ноты, что я непроизвольно делаю шаг навстречу. Опомнившись, отступаю.

— Какая же сволочь это с тобой сделала? — задумчиво цедит он. — Мало того, что блок поставила, так ещё и защиту… Целый вечер с тобой бьюсь, и всё без толку.

Вздрагиваю от неожиданности, потому что под ладонь мне подсовывается светлая лабрадорская голова. Нора подпрыгивает, меня встречая, и совершенно не обращает внимания на Некроманта. Или она от Гели набралась простоты или… он её тоже зачаровал своим голосом.

— Ты всегда так откровенен с жертвами?

— Не язви. Всегда, представь себе. Предпочитаю играть честно. А потому предупреждаю…

Распахивает передо мной калитку в Васютин двор.

— Я что-нибудь придумаю, непременно. Придёт время — и ты сама мне всё отдашь — и что от Галы получила, и себя, будь уверена. Ну, вот ты и пришла, — добавляет тоном доброго дядюшки. — Иди, тебя уже заждались.

На этой будничной ноте мы и расстаёмся.