Глава 13

Прохожу через двор и от злости пинаю гравий на дорожке. Как обычно, самые хлёсткие, самые язвительные ответы приходят на ум слишком поздно. Уж я бы ему сейчас сказала! Но все мы — задним умом крепки, а жить-то приходится без репетиций, и негодование моё вызвано даже не самоуверенной репликой Некроманта, а собственным неумением осадить этого циника.

То, что взъелся он из-за Галиного фамильяра, понятно: столько караулил, а в результате — пшик. Кто ж стерпит? А ведь наверняка, выпрашивал, ловил момент, надеялся, и вдруг всё ушло на сторону, да ещё непутёвой, у которой ума не хватит оценить, что за сокровище ей досталось! С этим ясно. А сама-то я на кой ему сдалась? Не юница, не модель… кстати, совсем недавно вон сколько моделек ему на шею вешались, а он и бровью красивой не повёл. Я ведь иллюзий по поводу своей внешности не питаю: хоть и достаточно привлекательна, но, как говаривал один мой знакомый, зрелую женскую красоту только знатоки достойно оценят, а не-знатоки выбирают из тех, кто помоложе.

Или у нас с ним действительно что-то было? И в нём просто взыграл инстинкт собственника? И скоро я дождусь заветных слов: «Так не доставайся же ты никому»?

Бред какой-то. Какой ментальный блок? Нет на мне ничего, я же чувствую…

И стопорюсь, не дойдя до крыльца: а ведь те блоки, что сэр Майкл недавно снял — и Галин, и тот, неизвестно кем поставленный — поначалу тоже не ощущались. Поэтому «чувствую — не чувствую» — не критерий. Но что он говорил о нашем знакомстве, достаточно тесном? Не верю. Быть не может. Я — и Мага? Да через пару дней мы поубивали бы друг друга, не говоря уж о серьёзных отношениях, на которые он вовсе не прозрачно намекал.

Или когда-то он был другой? Или я — не такая?

Не верю.

Ветер щелкает меня в лоб берёзовым листом, и я спохватываюсь. Нечего тормозиться, давно пора Яна сменить на дежурстве; цел он там ещё? Впрочем, если собакина меня встретила, значит к ней, как к крайнему средству, пока не прибегали. Пошли, Нора, проверим.

Вот он, жив-здоров, наш юный рыцарь. Правда, измождённый, весь в поту, как будто не воспитателем работал, а мешки с песком ворочал. Как я их с Гелей над рисованием оставила, так и застаю. Он царапает что-то в тетрадке, девочка — в своей, не отстаёт, друг к дружке заглядывают, сравнивают, и так увлеклись, что меня не замечают. Приходится громко постучать в уже закрытую дверь. И, судя по облегчённому вздоху Яна, по загоревшимся глазёнкам Гели, оба несказанно рады моему приходу.

А я пытаюсь вникнуть в то, что увидела.

— Ян, ты тоже рисуешь?!

Он даже глаза к потолку поднимает, мученик.

— Попробуй ей откажи. Думал делами заняться, так она за мной по пятам ходит, карандаш суёт и не отвязывается. Пришлось вот… Я рисую — она за мной повторяет, тогда уж и сидит спокойно. Больше мне делать нечего, кроме как ерундой всякой заниматься. — Захлопывает тетрадь, а я поспешно протягиваю руку.

— Дай посмотреть! — Натыкаюсь на взгляд исподлобья. — Ну, что тебе, жалко, что ли? Я-ан!

Он уступает с неохотой. А я листаю страницы — и испытываю лёгкое потрясение. Ерундой всякой занимался… скромник.

Желтоватая бумага не слишком хорошего качества, это её зрительно старит, как будто в руках не простая амбарная книга, а раритетный альбом из музейной витрины. Будто изъял из-под толстого стекла древность трёхвековой давности — и перед глазами оживает то, чего не встретишь в сегодняшнем дне, что давно отжило и осталось лишь на пожелтевших крошащихся листах. Бронированные кони сшибаются грудь в грудь, летят из-под копыт искры, кажется, что сама земля встаёт на дыбы. Скалятся грозные боевые псы, тоже в доспехах, лёгких, кожаных, с нашитыми металлическими бляхами. Даже Нора вписывается весьма органично, защищённая кольчужной попоной и шипастым ошейником; вид у лабрадорши получается весьма грозный.

А вот и оружие! Мальчишки обожают рисовать такие игрушки. Начинается, конечно, с того, что каждый день у малого на виду: с копий, дротиков всяко разных, Васютино знаменитое копьё тоже здесь. Дальше идут щиты: круглый, овальный, каплеобразный — русичей, треугольный — рыцарский. Сабли… ну, в этих я ничего не понимаю, в игре не пользовалась. Палаш, двуручник, короткий меч… А вот, кстати, и мой, впрочем, теперь уже Аркадия, в нескольких ракурсах, целиком и фрагментами — рукоять, часть гарды с камнем. Это какая же у художника зрительная память, а ведь он видел этот клинок не дольше, чем я! Должно быть, меч этот не только на Магу произвёл впечатление.

Ян не пользуется ни штриховкой, ни светотенью, он сразу схватывает объекты единой линией, контуром. Не знаю, как называется эта техника, но есть невероятно похожая манера письма Нади Рушевой, талантливой девочки, едва дожившей до семнадцати. И такими же лаконичными линиями Пикассо отправил в вечность свою Голубку.

Вроде бы вся жизнь этого подростка на виду: хлопочет по хозяйству, обучается воинскому делу, ворчит на меня и потихоньку опекает… и всё это время, оказывается, загоняет свой талант куда подальше. Ни разу не видела, чтобы он…

Впрочем, можно понять. Не думаю, чтобы его дядька, воин до мозга костей и ваяющий из племянника своё подобие, отнёсся бы к рисованию снисходительно. Баловство, сказал бы, как отрезал. Разве этим мужчина должен заниматься?

Закрываю тетрадь, и Ян тотчас её отбирает. А я до сих пор не могу отделаться от впечатления, что заглянула в совсем другой необычный мир. В чужую душу заглянула.

— Ты хоть сам понимаешь, насколько это хорошо? Да у тебя свой Дар, художественный! Вот не ожидала!

Он только усмехается.

— Дар… А кому он тут нужен? Вон Гельке в самый раз, чем ещё девчонке от скуки заниматься? Сама посмотри, что у неё получается.

Да? Она тоже чем-то меня удивит?

Удивляет. Тем, что крепко-накрепко прижимает свою тетрадку к груди и мотает головой. Мол, не отдам, не проси. В глазах — слёзы, натуральные. Видно, какой-то секрет появился, смотри-ка…

— Ладно тебе, Гель, — озадаченно говорит Ян. — Мне-то показывала, и ничего…

В это время в парадную дверь барабанят. Неохота идти к дальнему входу, и мы с Яном высовываемся прямо из кухни. На крылечке нетерпеливо пристукивает ножкой молодой человек в белом, с трогательной алой гвоздикой в петлице. Это что ещё за птица? И нарядец похожий где-то я уже видела, не далее, как сегодня…Костюмчик проще, чем у Мишеля, но смотрится импозантно. Ба-а, да это наверняка посыльный! Заметив меня, расшаркивается, а у самого глаза так и разбегаются от любопытства: нечасто, видать, приходится посещать этот сектор.

— А-а, мои покупки пожаловали! — сообщаю обрадовано.

Потому что вижу в полуоткрытую створку ворот небольшой возок, запряженный парой белых пони. Возница на козлах тоже в белом, между прочим. Униформа у них такая, что ли? Лицо фирмы? Неважно. Главное, что двое-трое — не как один, вот они-то в четыре руки мне сейчас шустренько всё барахло перетаскают. Показываю ребятам, куда разгружаться, и пока они заносят коробки, пакеты и свёртки, зову Гелю посмотреть лошадок. Если Нора на неё так благотворно действует, то и пони пойдут на пользу. А чтобы наладить общение, прихватываю с кухни горбушку чёрного хлеба.

Геля восторженно гладит коняшек по гривам, по гладким атласным шеям, заглядывает во влажные чёрные глаза. Лошадки жмурятся от удовольствия, прядут ушами и тянутся к ней. Учу Гелю, как нужно предлагать угощение: с ладони, отогнув подальше пальцы, чтобы случайно зубами не прихватили; и она с удовольствием скармливает весь мой запас. Пытается плести косички в гривах, любуется упряжью, сочувствует, что приходится бедняжкам пони грызть железные удила… Долго потом они не могут расстаться друг с другом.

Возок разгружен. Посыльный спохватывается.

— Да, есть ещё кое-что, госпожа Ванесса.

Он выуживает — не из основного грузового отделения, а из багажного, рядом с возницей, две корзинки, чуть больше цветочного горшка; ловким движением, как фокусник, сдёргивает с каждой шуршащую бумагу.

Фиалки, подумать только! Не махонькие комнатные сенополии, а настоящие крупные садовые двухцветные фиалки с нежным ароматом!

— О! — говорю растеряно.

— Велели передать особо, вам и юной барышне.

— О! — повторяю, не в силах ничего добавить.

Молодой человек многозначительно умолкает, и, кажется, я понимаю немой намёк. Извлекаю из недр денежного мешочка по монетке — им с возницей. Судя по расплывшимся улыбкам, хватило бы и одной на двоих, но не отбирать же! Пожалуй, надо поскорее ознакомиться со здешними ценами, и вообще — с денежной системой, чтобы не попадать впросак. Почему у меня ни на что не хватает времени в последнее время?

Возок отбывает восвояси. Геля уже завладела цветами и теперь блаженно суёт мордочку то в один букет, то в другой. Ойкнув, отстраняется и почёсывает нос. Догадавшись посмотреть, что это там такое кусачее, вылавливает спрятанную среди бархатистых листьев визитку: на тёмно-сиреневом бархате — серебряный вензель «М». Какой, однако, приятный сюрприз со стороны Мишеля, вот уж не подумала бы, что он способен на такую галантность!

— Пойдём! — зову Гелю, пристроив цветы на кухонном окне — Посмотрим твои новые наряды, а заодно и померяем что-нибудь. Вот в новом наряде и прогуляешься, а то позеленела уже он нехватки воздуха.

Перед тем, как нас покинуть, Ян оглядывает гору свёртков и коробок, занимающую половину светлицы и качает головой. Дорвалась, явно читается на его лице, отпусти бабу за покупками — все магазины оберёт. Меня же заботит совсем другое: где мне всё это разместить? Шкафа-то нет. Что ж, пока самое насущное полежит в укладке, для прочего оставлю большие коробки. А потом… видно будет.

Геля первое время сидит на кровати, сложив руки на коленях, как примерная девочка, но, понаблюдав за мной, присоединяется к распаковке — подозреваю, ей нравится, как шуршит блестящая обёртка. Восторженно хлопает ресницами, с удовольствием разглядывает то платьице, то блузку и даже пытается кое-что приложить к себе. И с недоумением оглядывает комнату, как будто что-то ищет. Да нет здесь зеркала, детка, придётся поверить мне на слово, что ты в любом наряде хороша, как принцесса. Одно из платьев ей нравится особенно, она никак не может с ним расстаться, разложила на кровати, любуется, расправляет складочки… Смотрит на меня умоляюще. Конечно, солнышко, для того оно и куплено, чтобы ты его носила! Сейчас прикинем, каково оно на тебе, а заодно и босоножки к нему достанем, и ещё кое-что из женской мелочишки. Сделаем это немедленно, чтобы увидеть, насколько точно попали с размером.

Спустя пять минут отступаю, сражённая результатом. Во «взрослом» платье совершенно очевидно, что милый ребёнок на самом деле уже девушка, как раз в поре своего первого бала. Как я и думала. Просто из-за хрупкости своей, да измождённая болезнью, она сейчас выглядит ровесницей моим девицам, но ещё немного — и в честь её красоты будут слагать баллады и совершать подвиги.

Она с удовольствием поглаживает шелковистую ткань, переминается с пятки на носок, привыкая к обуви. Ей очень идёт сочетание голубого и ало-розового, цветов закатного неба, и я припоминаю, что к этому наряду Мага отнёсся особо придирчиво, одних поясов к нему пересмотрев с десяток и забраковав несколько шалей и шарфов. Зато именно я угадала с размерами: платье и обувь сидят на Геле безукоризненно. Хоть сейчас выводи юную девицу в свет… или хотя бы на прогулку, как и собирались. Только с учётом, что к вечеру прохладно, платьишко лёгкое, а тельце тощенькое, тепло удерживает слабо. Поэтому из очередной коробки выуживаю нечто вроде плаща с капюшоном. В накидке, подбитой чёрным с искрой бархатом, Геля хорошеет ещё больше, и даже её бледность кажется изысканно-аристократичной. И в который раз я гадаю: откуда, из какого мира её сюда занесло?

Сейчас она действительно похожа на принцессу. Ей бы косу подлиннее, венец драгоценный на голову, да спрятать в высокую башню, дожидаться своего рыцаря. И ведь приедет, ей-богу, приедет, я точно знаю, и на белом коне, как полагается…

На долгую прогулку я пока не рассчитываю. Девушка только оправилась после болезни, силёнок у неё маловато. Ограничимся на сегодня двором.

— Геля, дружок, устанешь — дай знать, сразу вернёмся.

Поняла, кивает! Кажется, ей всё идёт на пользу: и рисование, и разговоры с лошадками, и обновки. Ах, если бы можно было вернуть её домой, или хотя бы в похожую среду, как бы это помогло!

Она восхищается всему, что попадается на глаза, словно открывает мир заново. И небо её удивляет, и трава во дворе, и ласточкино гнездо под крышей. Прикладывает ладонь к нагретым солнцем бревенчатым стенам дома, гладит — ведь они шероховатые! трогает пальчиком железные петли на дверях — гладкие; в оружейном сарае с любопытством рассматривает луки и не проявляет ни малейшего узнавания арбалета, хотя есть там один, затесался. Пытается заглянуть в Хорсову будку, и Нора, высунувшись оттуда, лижет её в нос. Геля утирается и хихикает.

Точно, принцесса, нежно и насмешливо думаю я. Которая сбежала из замка в большой-большой настоящий мир и теперь удивляется несказанно и, как малыши, пробует всё на зуб. А где же наш рыцарь?

Помяни… Паладина к ночи, а он уже тут. Не успеваю подумать, как во двор въезжает сэр Майкл. Очевидно, решил компенсировать краткость утреннего визита вечерним повтором. В отличие от Гели, я слышу Василька ещё издалека, и потому могу не только отследить приближение, но и полюбоваться сменой эмоций на лице прекрасного сэра по мере того, как он узнаёт, наконец, девочку. При этом не устаю тихо восхищаться: какая, однако, богатая мимика у Паладинов! Сперва на его лице лёгкое недоумение: кто это там во дворе? должно быть, новая знакомая леди Иоанны? Затем любование — красивая девушка, всё-таки… И залпом: прозрение, неверие собственным глазам, восторг и, наконец, откровенная радость. Переход от одного к другому стремителен и неуловим.

На меня никто ещё так не смотрел.

Не сводя глаз с предмета обожания, сэр Майкл спешивается. Как он при этом умудряется не грянуться о землю — не пойму, но вот уже они с моей юной воспитанницей ступают навстречу друг другу. Когда-то я и сама подолгу зависала в его чудесных серо-голубых глазах, и теперь вижу, каково это со стороны.

Только не пойму на сей раз: кто в ком больше зависает?

Однако романтическая часть встречи меня не так беспокоит, как перемены в облике самого сэра. Вместо привычного костюма для верховой езды на нём кожаный панцирь, тяжёлая шпага на перевязи, плащ… белый, конечно, где это вы видели паладинов в цветных плащах? Только в белых, исключительно… Вот и Аркадий, по словам Яна, утром явился в доспехе и с мечом, прямо с заставы. Похоже, рисунки парнишки навеяны утренними впечатлениями. Что происходит? Скоро война, что ли?

Деликатно покашливаю.

— О, простите, Иоанна, — спохватывается сэр Майкл. — Должен признаться, я поражён результатами ваших усилий.

Наверное, я чего-то не понимаю.

— Да какие усилия, сэр Майкл? Я просто нахожусь рядом.

— Конечно, — он улыбается. — Просто находитесь рядом… Кстати, как давно вы здесь? Леди Ангелика достаточно окрепла для прогулки? Не пора ли вам возвращаться?

— Так предложите ей руку, дорогой сэр, и проводите в дом, — отвечаю любезно. — На первый раз с неё довольно и этого времени, а завтра продолжим.

Про смену формы одежды спрошу у Наставника позже.

Он церемонно предлагает леди Ангелике руку — пока только руку — а я, спехом переворошив обрывочные знания об этикете, припоминаю, что джентльмены непременно пропускают вперёд всех присутствующих дам, и величаво проплываю в дверь первой.

Ян поспешно сгребает со стола карандаши. Он, оказывается, в наше отсутствие тишком что-то дорисовывал — видно, не в силах был оторваться. И сейчас пытается замести следы. А я-то хотела похвастать его талантами…

Смотрю на него с упрёком, а он только супится и кивает на тетрадь Гели: вот чьи художества показывай, а от меня отстань!

Да ведь и та была против! А меня так и подмывает взглянуть хоть одним глазком, что же она там наваяла? Схитрить, что ли?

— Сэр Майкл — как бы между прочим роняю, пока он отодвигает стул для девочки. — Попросите Гелю показать свои рисунки: Ян о них очень хорошо отзывался!

— Рисунки?

Откровенно говоря, ему есть чему удивляться. Ещё вчера он привёз сюда абсолютно беспомощное создание, двух слов не могущее связать, но не прошло и суток, как его встречает прелестная барышня, правда, пока почти безмолвная, но так же непохожая на себя, вчерашнюю, как бабочка-парусник на мотылька. Он вопросительно смотрит на девочку. Геля пунцовеет, прячет лицо за своей тетрадочкой, затем в смущении протягивает её сэру. Тот принимает осторожно, как хрустальную безделушку, а я словно невзначай заглядываю из-за его плеча.

Он листает так, что начинает просмотр с последних страниц. И реакция его приблизительно та же, как и моя — на творчество юного воина.

— Иоанна, — спрашивает сэр в замешательстве, — а здесь все рисунки — леди Ангелики?

Не сдержавшись, фыркаю. Впрочем, на его месте я бы тоже поинтересовалась.

— О, нет, дорогой сэр. Кое-что моё здесь присутствует. Могу показать. — Потянувшись через его плечо, открываю самый первый лист и с гордостью тычу в корявые цветочек и солнышко. Сэр Майкл даже губы сжимает, тактично сдерживая улыбку. — Вот это — моё творчество, не перепутаете. Чего бог не дал, так не дал.

И действительно, первые страницы ничего кроме улыбки не вызывают. Всё пространство усыпано неумелыми копиями моих примитивных образцов. Затем те же солнышки и цветочки повторяются куда более уверенной рукой и с вариантами: меняются и прорастают новые лепестки, проклёвываются тычинки, солнышко обзаводится забавной рожицей. И вдруг на очередной странице я вижу знакомую собачью морду. Геля, как и Ян, рисует Нору, даже в шипастом ошейнике — должно быть, копируя на тот момент работу соседа. Только собакина получается не грозная, а комически потешная. Словно солнечная рожица.

Затем юное дарование, по-видимому, входит в раж и начинает изображать всё, что видит: оконный проём с кусочком двора, кухонную дверь, собственную лапку с тонкими пальчиками, печное жерло, свод очага… Линии карандаша становятся всё более твёрдыми. Вот уже и Ян пойман, скрючившийся над тетрадью: курчавая голова, линии плеч, рук. Вздрогнув от неожиданности, узнаю и себя: по-видимому, от рисунков с натуры Геля переключается на собственную память. Мне посвящён целый разворот: я у плиты, я разливаю чай, я сижу за столом, подперев подбородок рукой, смотрю мечтательно… Да, есть такая привычка. Манера рисования у неё, как у Яна, остаётся только гадать, скопирована или восстановлена собственная. Гляди-ка, и здесь моторика выплыла впереди мышления.

Получаюсь я у Гели неплохо. Неловко и в то же время приятно; впрочем, художникам свойственно приукрашивать действительность, но её видение мне нравится.

Те, кто изображён дальше, нам с сэром Майклом незнакомы. Повторяется одна и та же группа: женщина моих лет, две девушки постарше Гели. Тщательно выписаны лица, слегка намечены лёгкие одеяния, очертания деревьев вокруг. Лес? Сад? Та же группа — на ступеньках у входа в большое здание: опять-таки контуры, угадывается несколько колонн, обозначено большое окно, и в несколько штрихов — каменная кладка. Вот они же — на берегу водоёма; неподалёку набегают на берег волны, проступают осока и камыши.

— Семья? — тихо спрашиваю сэра Майкла. Геля жадно рассматривает страницы. Молча показывает на женщину, потом на меня. У неё наворачиваются слёзы. Мама, понимаю я. Всё правильно. Меня она считает здешней мамой, а там, на рисунках мама её, Гелина.

Сэр поспешно захлопывает тетрадку, возвращает. Задерживает её ладони в своих.

— Простите, дорогая, — говорит мягко. — Простите.

И конечно, от одного звука его голоса слёзы у неё высыхают.

— Ей надо в семью, сэр Майкл, — говорю я с тоской. — Сами подумайте, что мы с Яном можем ей дать? Немного заботы, всего лишь. Но тут у нас — четыре стены, замкнутое пространство, а ей для восстановления памяти нужен мир, хотя бы немного похожий на тот, в котором она жила раньше. Может, тогда она быстрее придёт в норму?

Он ласково поглаживает Гелину ладошку. Я стою у него за спиной, и мне так хочется взъерошить его золотые кудри, как я это иногда делала с Васютиными… Никогда бы до этого не поверила, что можно так любить мужчину-друга. Оказывается, можно.

— А вы обратили внимание, — спохватываюсь, — на просвет в хронологии? Есть картины из сегодняшней жизни, есть позавчерашние, и ничего, что было между ними. Ничего, что связано с попаданием в этот Мир, ни людей, ни пейзажей. Допустим, последнего квеста она не помнит из-за шока, но до этого-то что-то с ней происходило! Она ведь не в один день сюда попала, она была одета по-походному, вооружена — кто-то её снарядил, подготовил. Где ещё целый слой воспоминаний?

Сэр Майкл задумчиво поглаживает цепочку от медальона, того самого, действие которого я на себе уже испытала. Снимает медальон, отщёлкивает крышечку. Внутри — некий крошечный механизм вроде компаса с несколькими стрелками, и ведут себя эти стрелочки достаточно беспокойно. Паладин, не закрывая, осторожно кладёт приборчик на столешницу.

— Иоанна, — он несколько смущён, — не смогли бы вы оставить нас на некоторое время? Не поймите меня превратно, но с того момента, когда вы впервые столкнулись с этим артефактом, ваша энергетика намного возросла, и сейчас у него в вашем присутствии начинает сбиваться настройка.

— Получается, я для него что-то вроде магнитной аномалии? Стрелки отклоняю? — В ответ получаю виноватый взгляд. — Да какие проблемы, сэр Майкл, конечно. Пойду, прогуляюсь с Норой. Есть ли какие-то временные рамки или дистанции, которых я должна придерживаться?

— Думаю, нам хватит и получаса. Что касается расстояния… что ж, метров пятидесяти будет достаточно.

Это означает, учитывая деликатность сэра: марш со двора куда подалее и раньше чем через час не появляйся. Что ж, сейчас… смотрю на ходики — восемь, ещё светло, поброжу тут в окрестностях.

— А я? — вскакивает Ян.

— А вам, Ян, лучше остаться. Леди Ангелика к вам уже привыкла, и ваше присутствие будет действовать на неё успокаивающе. Займитесь пока чем-нибудь. Вы же рисовали, когда мы вошли, вот и продолжайте. Это хорошо развивает зрительную память, внимание и наблюдательность: умения, необходимые для воина и разведчика. И не отвлекайтесь, я скажу, если понадобится ваша помощь.

Получив высочайшую санкцию, Ян с облегчением тянется к заветной тетрадке. А Геля обеспокоенно следит за мной.

— Я скоро вернусь, — говорю успокаивающе и поправляю на ней плащик, в который она всё старается завернуться. — Гораздо раньше вернусь, чем в прошлый раз. Ты же не одна остаёшься! Будешь умницей?

— Буду, — отвечает. — Ждать.

— Молодец.

Кидаю быстрый взгляд на медальон: стрелки носятся как оглашенные. Ухожу, ухожу. Нахватываю куртку; кстати, надо вытащить эти кошельки, а то существенно карманы оттягивают. Приберегаю несколько монет, остальное, заглянув в зал, сбрасываю в наш с Яном общак под стойкой.

Судьба, видно, у меня такая: провести нынешний вечер на ногах.

Торопиться некуда: подозреваю, что работа с памятью — занятие не из лёгких, поэтому лучше задержусь. Мало ли — активирует сэр какие-то воспоминания, а посторонний стук или шум собьёт пресловутую настройку прибора, и весь результат насмарку. К тому же, я целую вечность не бродила просто так, одна, не считая сегодняшнего похода, когда вмешался Мага и всё испортил, и не собираюсь никому позволить лишить меня прогулки. А Нора мне поможет.

Давненько мы с ней не разговаривали по душам…

Помнишь, подруга, как мы сюда попали? Тоже в результате такой вот пробежки.

Мне мучительно хочется навестить два здешних места. Первое — то, из которого я угодила в Мир, и второе — Галин дом, вернее, то, что он него осталось. У нас всегда посещают могилу на другой день после похорон, и не прийти, если есть возможность — как-то не по-людски.

Когда Гала вела меня сюда впервые, дорога показалась мне долгой. Сегодняшняя занимает гораздо меньше времени, наверное, потому, что уже знакома. На подходе к ближнему Кольцу я настораживаюсь: не нравятся мне повышенные голоса явно подогретой спиртным публики, хохоты и визги девиц… надо же… ну, да видать, есть спрос. Командую Норе: «Служить!», и она подбирается, перехватывает зубами поводок и идёт, строго зыркая по сторонам.

Здесь царство забегаловок, трактирчиков, харчевен, питейных заведений. Казалось бы — самое злачное место, особенно к вечеру, простор для преступных элементов. Однако за порядком здесь следят: среди кажущегося хаоса толпы выделяются несколько внушительных фигур в облегчённых панцирях и шлемах, с короткими мечами: стражники. Доспех скроен по европейскому образцу, на шлеме у каждого — нечто вроде розетки, кокарды: видимо, отличительный знак городской службы порядка. Поэтому-то здесь относительно спокойно и лотошникам, и разносчикам пирожков…

Нет, Нора, мы с тобой это брать не будем, мы и дома избегали уличной еды, а по каким причинам — лучше тебе об этом не знать. А вот и цветочницы, но не молоденькие девушки, как в центре — видимо, тут им небезопасно вечерами — а пожилые тётеньки, если не сказать — бабушки.

Монолитная на первый взгляд толпа при приближении распадается на отдельных представителей. Есть и выпивохи, по ним заметно, что от заведения к заведению кочуют, а есть и те, кто пришёл отдохнуть, выпить кружечку-другую со своим братом-мастеровым, поговорить за жизнь… Между прочим, даже свиданки устраивают. У меня на глазах здоровенный детина с ручищами, как у молотобойца, сгребает у одной из цветочниц в охапку все ирисы и волочёт свой ненаглядной, что уже торопится навстречу и рдеет от удовольствия.

А мне всю жизнь приходится самой себе цветы дарить, кроме, разве что, восьмого марта и дня рождения.

Прикупаю букет невысоких лилий, белых в рыжую крапинку, словно в конопушках, и совсем без удушающего запаха. У нас их называют «азиатками». Они на коротких ножках, в руке лежат удобно, и с учётом того, что в другой у меня — поводок, это существенно. В воду их, конечно, на пепелище не поставишь, но сколько пролежат — столько пролежат.

Второе Кольцо, караванное, проскакиваю тихой мышкой, памятуя, что здесь достаточно всякого рода приезжих, в том числе и сынов Востока, больших любителей женского пола такой, как я, комплекции… Да, любителей достаточно. Но дама с собачкой, да ещё с букетом в руках, вызывает у похожих противоречивые чувства. Никто не рискует пригласить меня на свидание, и я миную этот участок пути беспрепятственно.

Рабочие слободки пусты, торговые ряды свернулись, лавочки и ларьки закрыты. Вечерняя пора… Кто не остался сидеть по домам, тот подался в сторону развлечений и культурного досуга.

Уже за квартал от Галиного дома начинает тянуть гарью.

Меня встречают целые, но закопченные стены, провалившаяся крыша и вспученная мостовая. Впрочем, именно по ней можно определить границу сферы, дальше которой огонь не пошёл: часть камней седая и пористая от бушевавшего недавно пламени, и рядом же, словно за границей невидимой окружности — абсолютно нетронутая территория. Гала не только обеспечила себе красивый уход, она подстраховала горожан от большой беды. Лето сухое, и неизвестно, сколько кварталов могло бы заняться от горящего дома, да ещё при хорошем ветре.

Остов здания настороженно смотрит дырами окон, словно череп многоглазого великана. Это ничего, я не боюсь. Нет смысла — бояться призраков, старых домов и покойников, живые иногда бывают страшнее. Возле провала бывшей двери — десятки свечей, и горящих, и погасших. Пестрят фиалки, маргаритки, ромашки, маки… На самом пороге трогательно пристроены тряпичная кукла и потрепанный плюшевый медвежонок. Она помогала не только взрослым.

И её здесь любили.

Ещё один человек соприкоснулся со мной судьбой и ушёл навсегда, и я о нём больше ничего не узнаю.

Я слышу, как подъезжает всадник, различаю приближающиеся шаги и снова понимаю, кто это. Совпадение, или этот человек меня выслеживает? Впрочем, сейчас я не боюсь, ибо здесь, как на кладбище, нет места для вражды. Некромант, словно не замечая, проходит мимо и, преклонив колено, кладёт к бывшему порогу букет жёлтых хризантем. Его ладонь скользит над свечами, и те, что к тому времени погасли, загораются. Поколебавшись, подхожу ближе и кладу рядом с остальными цветами свои лилии, Нора присаживается и ждёт, время от времени поводя носом. Хвост неподвижен.

Прихватив головку одной из хризантем, Мага встаёт, ощипывает и подбрасывает в воздух лепестки. Они подхватываются воздушным потоком и зависают вензелем «G» Махровая буква трепещет, но держится стойко. Изящный жест.

— Кто такой Волокитин? — спрашиваю, внезапно вспомнив последние Галины слова.

— Тебе зачем знать?

Мага не поворачивает головы. Я не обижаюсь: сама так же огрызалась сегодня.

— Она велела передать ему, что он сволочь.

— Сволочь и есть. Муж бывший. Галина проекция при смерти лежала, а супруг с её сестрой пытался развлечься. И потом, после похорон, долго развлекался. А я предупреждал: не лезь в иномирье, не смотри… Сама себя растравливала.

— Она могла заглянуть в наш мир? Как?

— Зачем тебе знать? — равнодушно повторяет он. — Побыла? Иди, не мешай. Мне с ней поговорить надо.

— А… — начинаю в замешательстве, но затыкаюсь. Он же Некромант. Для него общаться с мёртвыми — обыденность. Потихоньку пячусь, увлекая за собой Нору. Только вызова духов мне не хватало! При всём уважении к Гале — предпочитаю помнить её живой.

Отойдя за угол, мы с собакиным переглядываемся — и припускаем во все тяжкие, так, что оказываемся возле Васютиного дома через каких-то четверть часа.

Открываю дверь и натыкаюсь на рассерженный взгляд сэра Майкла. Ой… я не вовремя? Невольно пячусь, но в какой-то момент до меня доходит: смотрит он не на меня, не я — причина гнева. Паладин до сих пор погружён в чужие воспоминания. Геля сидит у стола, ни жива, ни мертва, в лице ни кровинки, брови страдальчески заломлены; из судорожно сжатого кулачка провисает золотая цепь медальона. Яна не видно.

Что-то у них идёт не так… Потихоньку прикрываю за собой дверь и отступаю, а то вдруг собью настройку медальона? Но тут из оружейного сарая выглядывает Янек, Нора с радостным лаем кидается к нему. Я шиплю вслед: «Тише!», но поздно: тех, кто в доме, мы потревожили.

— Проходите, друзья, — приглашает сэр Майкл с порога радушно. — Прошу извинить, кажется, мы слишком задержались.

Взгляд его светел и безмятежен, но я догадываюсь, каких усилий ему это стоит. Что он мог увидеть? Геля сидит, уронив голову на руки, совсем измучена. На меня даже не реагирует. «Чай, Иоанна», — шепчет сэр Майкл, — «Нужен горячий крепкий сладкий чай! И по возможности, того же состава, коим вы меня недавно лечили». Даже так?

Ян, уловив, к чему дело идёт, лезет за мёдом, собирает на стол. Покосившись на Гелю, щупает ей ладони и, лётом притащив из светлицы лисье покрывало, укутывает им девочку с головы до ног. Сэр одобрительно кивает, и тут я замечаю, что у него самого вид — далеко не айс, как выражаются мои девахи. Трогаю и его за руку, исключительно в диагностических целях. Холодна, как лёд. Ничего себе…

Что могло вызвать такой отток энергии? Или он, как и я однажды, заглянул в соседнее измерение?

Давай, Обережница, привыкай пользоваться тем, что имеешь, и не от случая к случаю, а по делу. Думай, чем помочь. Сколь уж твой чай ему с прошлого раза запомнился…

Да, кое-что из того сбора подошло бы. Но вот девясил не нужен — горчит, Геле может не понравиться. Мы сделаем другое. Где-то у Яна в заначке был сушёный имбирь. Свежий, конечно, лучше, но что имеем, то имеем… Прихватываю палочку корицы, заодно расшелушиваю коробочку кардамона: с ним перебарщивать нельзя, нужно буквально одно зёрнышко. И, конечно, не обойтись без чёрного чая среднего листа… Настоящий чай. Где его тут выращивают — не представляю, но растёт же где-то кофе, значит, климат позволяет. Оттуда и привозят чай, кофе, специи, пряности, теми караванами, что останавливаются на Кольце. Снова я сетую на недостаток времени: с этими-то квестами и бытовыми хлопотами так много проходит мимо, не узнанного…

Как-то это неправильно. В книгах о попаданцах герои не утруждаются бытовыми заботами, а сразу мчатся на подвиги, а героини порхают по жизни легко и непринуждённо в окружении множества добровольных помощников, прислуги и фамильяров. Вот у них — никаких проблем с трёхразовым питанием, мытьём сковородок и стиркой. Или меня занесло не в тот мир, или я такая уж нестандартная. Ну, проехали, вернёмся к насущным проблемам.

Первый восстанавливающий чай я в своё время усилила энергетикой случайно, не думая. Сейчас я делаю это осознано. Возлагаю руки на большой керамический чайник и извлекаю из памяти панораму того лужка, на который сэр приводил нас с Аркадием заряжаться. Выуживаю всё, что аккуратно сложила в копилочку, пока мы с Васютой обнимались, прислонившись к горячей спине развалившегося на траве Чёрта. Я снова вдыхаю запах травы, разогретой жарким полуденным солнцем, слышу похрустывание соломинок, свирк кузнечиков. Вот оно, ощущение покоя, счастья и парения. На кого же мне его потратить, как не на друзей?

К плывущим по кухне согревающим ноткам корицы и имбиря добавляется аромат июльского луга. И ничего, что аура на чашках слегка отсвечивает малахитом. Такая уж я… нестандартная.

Геля вдыхает аромат и расцветает. Сэр Майкл, как и в прошлый раз, кружку почти крутого кипятка осушает залпом, и я немедленно наливаю ему следующую. Он с интересом оглядывает ободок ауры и неожиданно улыбается.

— Пахнет Рождеством, — говорит он, — и… Иоанна, кажется, я узнаю это место. Как вам это удаётся? У меня складывается достаточно сильный зрительный образ этого луга.

— Даже не знаю, что вам сказать, сэр Майкл. К сожалению, мой Наставник не утруждает себя объяснениями, предпочитая, чтобы я работала самостоятельно. Вот и приходится действовать наугад.

Он одаривает меня одной из лучших своих улыбок.

— У вас получается, дорогая.

За время нашего знакомства я услышала слово «дорогая» больше, чем за всю свою жизнь. Как я буду жить без него дальше, дорогой сэр? Придётся повторять его себе самой, как и цветы дарить…

Геля, похоже, отогрелась, её разморило. Она сбрасывает покрывало и усиленно таращит глаза, стараясь не задремать. С общего согласия увожу её отдохнуть.

Сэр дожидается моего появления, стоя в проёме распахнутой двери, опершись о косяк. Жарко после чая, решил проветриться… Рассеяно возвращает на стол пустую кружку. И я даже не удивляюсь, когда он предлагает:

— Пройдёмтесь, Иоанна?

И снова я на ногах…

Заметив терпеливо ожидающего у коновязи Василька, вспоминаю сегодняшних пони.

— Сэр Майкл, не могли бы вы завтра привести Лютика?

В ответ получаю недоумевающий взгляд, и настроение резко оседает. Значит, он уже поставил крест на наших ежедневных прогулках, решив, что я остаюсь.

— Это для Гели, — поясняю упавшим голосом. И рассказываю о Мишелевских лошадках, о том, какое хорошее действие оказывает на девочку общение с разными зверушками. Он кивает и неожиданно начинает расспрашивать в деталях. Устраивает мне дружеский допрос, и как-то так получается, что вытягивает из меня не только эпизоды с участием Норы и белых пони, но и почти все подробности вояжа в Европейский сектор. Ведь без этого не объяснить, каким ветром, собственно, этих пони занесло в наш двор. Приходится упомянуть и об участии Маги, и я, скрепя сердце, стараюсь обыграть нашу встречу как можно нейтральнее, хоть очень хочется наябедничать.

Мы снова идём по направлению к центру: очевидно, для сэра этот маршрут через Русский сектор привычен. Сгущаются сумерки. Фонарщики выходят на дежурство, их лениво обрёхивают местные полканы. А кроме фонарщиков и нас народу почти нет: здесь рано ложатся спать, зато и встают с петухами.

— Целый возок покупок, — задумчиво говорит сэр Майкл. — А теперь признайтесь откровенно, из этого бессчетного количества коробок было что-нибудь ваше?

— Я шла не за этим, — возмущённо отвечаю. Почему-то мне неприятно, что он затрагивает ту же тему, что и Мага.

— Так я и понял. Очевидно, это у вас тоже походит под определение «совсем немного заботы». К стыду своему признаюсь, я бы не додумался о покупке полного комплекта одежды для Гели… леди Ангелики. У меня, конечно, есть кое-какой опыт в снаряжении новичков, но оружие и доспехи — совсем не то, что нужно молоденькой леди, боюсь, мне пришлось бы нелегко. Я благодарен вам за то, что вы взяли на себя эту обязанность, моя дорогая.

— Не преувеличивайте, — хмуро отвечаю я. — Мага даже не позволил мне заплатить.

— Он всего лишь профинансировал проект, но идея-то была ваша. Думаю, не встреть вы его, не продай до этого меч — вы бы всё равно нашли и деньги, и способ решить проблему. Не так ли?

— Вообще-то… да, — признаюсь. — Придумала бы что-нибудь. Продала бы камушек…

— Иоанна?

На лице паладина недоумение, граничащее с тревогой. Прикусываю язык. Опять ляпнула лишнего! Приходится рассказать и о рубине.

— Так Васютин браслет сейчас на вас? — Паладин неожиданно перебивает меня на середине фразы, что совсем на него не похоже. — Покажите! Почему вы не сказали мне об этом сразу?

— А что здесь такого? — удивляюсь я. И опять вспоминаю подобную реакцию Маги. — Сэр Майкл, объясните, я что, не могу носить эту вещь? Я считала её подарком… Или он был мне вручён только временно?

Паладин качает головой.

— Как много вы ещё не знаете, дорогая. Знак ученичества вручается только раз. Если в силу каких-то обстоятельств Наставник сам его снимет — это означает отказ от ученика. Мало того, могут быть потеряны и навыки. — Паладин пытливо вглядывается мне в лицо. — Простите его, Иоанна. Он просто не хочет, чтобы вы рисковали собой.

Я спотыкаюсь о микроскопический выступ булыжника в мостовой, и едва не наворачиваюсь. Сэр Майкл неуловимым движением меня перехватывает, и снова его рука на моей талии, как когда-то.

— Осторожнее, дорогая. Или вы слишком рассеяны, или я сказал что-то, для вас неприятное?

— Он решил всё за меня, — бормочу. — А если я всё-таки… Получается, что я уже не умею ничего из того, чему он меня учил? Навыки обнулились?

— Браслет на вас, — напоминает паладин. — У меня нет объяснений, я могу лишь констатировать факт. А пока он на прежнем месте — ваши умения будут виртуозны. Успокойтесь, почему вы так взволнованы?

Почему? Да получается, что Васюта, мой Васюта — практически меня подставил. Не признай меня его браслет — и я отправилась бы в квест беззащитной, так что ли? Даже глаза опускаю, чтобы скрыть растерянность и негодование. Не могу ничего ответить. Сэр выдерживает паузу.

— Продолжим. Я хотел бы поговорить с вами об Ангелике.

Перевожу дух. Очень хорошо, сменим тему. Не могу я сейчас думать о том, что услышала. Сэр Майкл, не замечая моего состояния, продолжает.

— Сдаётся мне, ваша встреча с леди Ангеликой далеко не случайна. Вам на двоих выпал один квест, но для вас он стал первым, а для неё — последним. Вы спасли её, но, несмотря на это, наша девочка свой Финал не прошла. Из пасти ящера она выпала практически мёртвой.

Я даже дышать перестаю.

— И?..

— И её проекция, как вы понимаете, погибла вместе с ней. Я не оговорился: вместе с ней. Девочка не вышла бы из комы, несмотря на Галины усилия. Но тут случилось нечто, возможно, не предусмотренное правилами: в ваше распоряжение попал Королевский Рубин. Не знаю, рассчитывал ли Мир на то, что вы используете его для помощи финалистке-неудачнице, либо просто презентовал, как особо ценный бонус, поскольку первое задание вам выпало не из лёгких, но факт остаётся фактом: Ангелике вы помогли и во второй раз. А вспомните, как вовремя она очнулась и вышла к нам сразу после Галиной смерти, ведь ещё немного — и она погибла бы в горящем доме! И наконец, совершенно необъясним столь быстрый процесс восстановления, и у меня есть причины связывать его непосредственно с вашим присутствием. Мне приходилось видеть людей с подобными нарушениями деятельности мозга, и заверяю вас: если разум к ним возвращается, это происходит крайне медленно.

Сэр Майкл, погрузившись в размышления, искоса поглядывает на меня, и я ощущаю по всему телу пробегающие от сканирования мурашки.

— Даже сейчас от вашей уникальной — не побоюсь этого слова — ауры тянутся неразличимые обычным глазом нити, как будто вы всё время делитесь с Ангеликой своей силой. Может быть, так оно и есть… И я даже догадываюсь, какого рода эта сила.

Он останавливается и смотрит на меня серьёзно.

— Материнская любовь. Это она подтолкнула вас броситься на помощь незнакомой девочке в том первом квесте, не так ли? И вытерпеть нелёгкую процедуру активации Королевского рубина; я хорошо запомнил этот эпизод, который мы с вами восстановили. Вот и сейчас: вы отдаёте ей всё своё время и возможности.

— Да ничего я не отдаю. Просто как ещё иначе? Я уже привыкла о ком-то заботиться, вот мне и в радость. Дело-то привычное!

Он берёт меня под локоть.

— Вы неисправимы… Слушайте дальше, Иоанна, это важно. То, что проекция Ангелики умерла — это определённо. Я пытался прощупать связующую нить между ней и Гелей, но ничего не нашёл. Увы, там, в другом мире, мать потеряла свою дочь навсегда. Но Ангелика не случайно сравнивала вас с портретом матери; внешне вы не схожи, но, очевидно, по каким-то параметрам ваши ауры настроены в унисон. Вот почему ваше присутствие на неё столь благотворно действует. Вот почему от вас и только от вас зависит, как быстро и полно восстановится её разум. И поэтому…

Сэр Майкл заглядывает мне в глаза. Кажется, что от его сияющего взора я слепну. Даже голос доносится до меня как-то глуховато, издалека.

— Я прошу, — говорит он с нажимом, — оставаться с ней максимально долго, насколько вы сможете. Независимо от того, решитесь ли вы отправиться в квест или нет.

— Сэр Майкл! — я даже отшатываюсь. А я-то думала, что именно он будет моим первейшим стражем в Васютином доме!

— Я же всё понимаю, дорогая. Я вижу, как вы рвётесь отсюда, и не хочу оказывать на вас давление. Поймите: мне дорог и Васюта как друг, и вы, и не только, как ученица; мне дорога и эта девочка, волею случая оказавшаяся под нашей защитой. Потеря каждого из вас будет для меня тяжела, но оспаривать ваше решение я не стану. Выбор всегда за вами.

— Ох, сэр Майкл, — только и говорю я расстроено. — Лучше бы вы меня просто заперли. По крайней мере, мне не пришлось бы тогда разрываться между теми, кто и мне дорог.

Он смотрит сочувствующе.

— Да, это тяжело. Особенно, когда знаешь, что выбрав одно, неизбежно потеряешь другое. Поэтому я и не могу решать за вас.

— Пойдёмте назад, — говорю расстроенно. — У меня есть, по крайней мере, два дня, чтобы подумать. Я не могу так… с ходу.

— Не торопитесь. И помните: я с одинаковым уважением и пониманием приму любой ваш ответ. Если вы решитесь отправиться в квест — я провожу вас, но и Геля не останется без помощи, будьте уверены. Но только прошу — ради её несчастной матери — побудьте с Ангеликой как можно дольше, не отлучаясь, до самого отъезда. Сделайте для неё всё, что сможете.

— Обещаю.

Мы возвращаемся в темноте. Я удручённо молчу. Вот и оказывается, что никто, вопреки опасениям, не удерживает меня силком, но только радости с того мало. Я дала слово не только из-за уважения к Наставнику, а потому, что представила вдруг, что это Сонька или Машка попали сюда и не прошли чёртов Финал, и там, в моей жизни я их потеряла, а здесь — какая-то незнакомая женщина их выхаживает…

И он утверждает, что не давит на меня? А что же это по-вашему, сэр Майкл?

Он уже отвязывает Василька. Я спохватываюсь.

— Так не забудьте, приведите завтра Лютика.

— Непременно. — Он садится в седло, поправляет перевязь шпаги. — И вот ещё что. — Помедлив, склоняется ко мне.

— Я виноват перед вами, Иоанна. Полностью переключив своё внимание на леди Ангелику, я временно упустил вас из виду. Если бы я был внимательней, возможно, и не произошло бы тех событий, что случились сегодняшней ночью. Но теперь — будьте уверены, Мага вас больше не побеспокоит.

— Откуда… — только и могу сказать я.

— У Ангелики очень чуткий сон. Мозг, даже не поняв происходящего, зафиксировал произошедшее в памяти, а я… я наткнулся на этот фрагмент совершенно случайно, уже на выходе. Не волнуйтесь, ваш обидчик ничего не узнает о нашем разговоре, я просто найду способ удержать его на расстоянии от вас.

— Но ведь… он может прийти к Геле, просто проведать.

— Пусть приходит, — отвечает сэр спокойно. — Он принимает участие в её судьбе, почему бы ему не навести визит? Только будет это исключительно в моём присутствии. Я не дам вас в обиду, дорогая.

Он сжимает мне плечо на прощание.

— Я разберусь с этим. Непременно.

И уезжает. А я…

Готова разреветься от облегчения. У меня есть защитник! И одновременно прихожу в отчаяние. Вот и у меня появился свой поводок. Неужели мне не уехать?

Захожу в дом, под бдительным взглядом Яна беру Гелину тетрадку, карандаш, открываю чистый лист. Чтобы ликвидировать хаос в голове, его надо перенести на бумагу, упорядочить, выделить цели. Тогда и придут решения.

Итак, цели.

Вернуться домой. Пункт один.

Потому что там — Машка и Сонька, с одной лишь моей проекцией, которой остаётся жить… я прикидываю: ещё тридцать два дня. Что будет с детьми, несовершеннолетними, без единого родственника, которого можно назначить опекуном? Я не большая дока в юридических делах, но, сдаётся, никому, кроме меня, мои девочки не нужны, и если ими займутся социальные службы, добра не будет. Вот с этого и надо начинать.

И тут, конечно, гадкая моя практичность талдычит, что самое разумное — отсидеться и подождать, когда Васюта всё за меня сделает. В конце концов, он вызвался добровольно, сам захотел, чтобы я вернулась к дочкам, и разве это не его выбор, к которому я тоже должна относиться с уважением, как и сэр Майкл — к моему? Меня никто не осудит, все поймут правильно. И под конец останется только шагнуть в открытый портал, домой.

Но будет ли это честно? Не сам ли Васюта твердил: «Играй честно!» Одно дело, когда пройти за себя квесты позволяет женщина, которой вот-вот родить, и которая острее спицы в руках ничего не держала, как Василиса. А ежели я, особа в полном расцвете сил, и уже крещёная первым боем, спрячусь за добровольно подставленную спину…

Не зачтётся, ей-богу. Конечно, плохо, что Васюта видел во мне, оказывается, только лапушку, хозяюшку… Он — дитя своего мира, с молоком матери всосавший Истину: женщинам на войне делать нечего. И действует, в общем, правильно, по-мужски. С его стороны это честно. С моей — принять его жертву — значит сжульничать и нарваться на штрафные санкции. Вот и всё.

Вот и определилась.

Идём дальше. Не обращая внимания на настороженные взгляды Яна, рисую на листе бумаги крупную «двойку». С тем, что Васину жертву не принимаем, определились окончательно. Теперь главное — уйти в квест вовремя, не опоздать. Тут, конечно, на первом плане громадная нерешённая проблема — Геля. От Маги и воеводы улизну.

Пункт три. Ангелика.

Итак…

Грош цена мне, как Обережнице, если не придумаю для неё чего-то своего, особенного. И если прав дорогой сэр, и наши с ней пути не просто так сошлись, то я просто обречена вывести её из этого полуцветочного состояния.

В задумчивости начинаю грызть карандаш.

Оберег? Не могу вспомнить подходящий. Подлечить аурой? Но от меня и без того, как говорит сэр, идёт к Геле постоянная подпитка, и больше, чем во мне есть, я не смогу дать. Нужно что-то друго…

Кукла. Обережная кукла.

Игрушка, уникальная по простоте исполнения и по концентрации магических сил; испокон веков известная, любимая, что прижилась и в язычестве, и в христианстве. Непотопляемая. Вечная. Кукла.

Пристраиваюсь со шкатулкой к окну, заодно вытряхиваю содержимое сумки из рукодельного магазина. Раскладываю на столе клубки шерсти, верчу так и сяк. Что может из них народиться? Ян ставит вторую лампу, дабы мне было светлее, а я только сейчас вспоминаю о нём — и благодарно киваю. Он сидит, затаившись, видит, что я озабочена, старается не мешать.

Признаться честно, ни одной куклы сама пока не делала. Мастер-классы просматривала, в планах держала, ритуалы выучила, но…не решалась. Сильно меня смущали байки о том, что самая первая кукла забирает у мастерицы много энергии, можно день-другой после этого проходить сомнамбулой, ни на что не годной. Но раз решила — деваться некуда.

А ведь есть ещё одно условие, и непременное при поделке. Его мы обеспечим прямо сейчас.

— Ян, ты никуда идти не собираешься? Ох, вообще-то ночь уже… Да вот куклу хочу сделать, — поясняю, — для Гели. Работа тонкая, завязана на женской энергетике, и мужчинам при этом лучше быть подальше, чтобы не влияли.

И вдруг спохватываюсь. Поймёт ли? Не обидится?

— Вроде того, как тебя недавно сэр выпроваживал? Куклу — это правильно, — ничуть не удивившись и не обидевшись, отвечает Ян. — Слыхал про такие. Так я к себе пойду — или мне лучше подальше, на улицу?

Прикидываю: мансарда в противоположном от кухни торце… Достаточно отдалённо.

— Можешь и к себе. Только с часок не выходи, думаю, за это время управлюсь.

Он «угукает», уходит. Я машинально катаю клубки по столу.

Цвета хороши. А вот какая из кукол девочке сейчас нужнее?

Лихоманка? Не думаю, чтобы подошла. Она изгоняет болезни, а то, что у Гели — уже не болезнь, скорее последствия. Подружку ей сшить, в наперсницы? С ней надо общаться, а Геля этого пока не может. Веснянку, девичью красу? Прелестная куколка, но Гелечке с её красотой без надобности. Сделаю-ка ей куклу-долю. Чтоб помогала судьбу с чистого листа писать.

Вот и выбрала.

Ну, начнём, благословясь.

Основа непременно должна быть белого цвета, для телесной чистоты и крепости; потому именно из белой пряжи я наматываю на растопыренные пальцы две заготовки — на туловище и на ручки. Нити только обрываю: к куколке нельзя прикасаться ни ножницами, ни иглами, чтобы, не ровён час, не повредить чужой доле. Поглаживаю тельце, красной нитью утягиваю шейку. Складываю пасму для рук, обмоткой выделяю запястья, помещаю заготовку под шею будущей куклы. Соединяю туловище и ручки Велесовым крестом. Он проходит по двум диагоналям: через одно плечо, через другое, и при простоте своей представляет сакральный символ, объёмный знак Бесконечности. Оборотов вокруг туловища должно быть чётное количество, чёт — это часть женской сущности, вливаемой в куколку. Завязываю на пояске узелок, подсчитываю с теми узлами, что на ладошках, потому что узелков должен быть нечёт, это символизирует мужскую сущность. В каждом человеке — и мужское, и женское начало уравновешены, вот и в кукле они гармоничны.

На большую пышную юбку идут красные нити: этот цвет — для крепости здоровья, для усиления сердечного жара, а главное — держит в цельности разум. Для косы нити жёлтые, с золотой канителью. Пусть кукла будет златовлаской! Закрепляю пучок на головке и уже хочу заплести, как вдруг останавливаюсь. На цыпочках подхожу к двери светлицы, осторожно заглядываю. Куклу, хоть и незаконченную, прижимаю к груди: нельзя обережек отставлять, пока не завершён. Геля спит. Потихоньку, чтобы не разбудить, умудряюсь одной рукой расплести ей косу и высвободить ту самую льняную полоску, что вчера подсунул мне Ян вместо ленты, это для того, чтобы установить связь между куклой и той, кому она предназначена.

И, наконец, делаю кукле шикарную косу, вплетая Гелину ленту. Что ещё?

Для большей силы дарят лоскут от одежды самой старшей и мудрой женщины в семье. Гм. Ну, кроме меня, тут таких всё равно нет, правда? От подола рубашки отрезаю квадрат, нашиваю на него простенький орнамент-снежинку — это фартучек. Ведь мало сделать — нужно и одеть, и принарядить, да с любовью! На головку повязываю бант из алой атласной ленточки; черпаю из покупных товаров россыпь бусин и бисера — и вот уже готово монисто в пять рядов. Экая красота у меня получается!

Не хватает только пояса. Пояс — это завершённость, цельность, защита. Сплетённый пёстрый шнур и украшаю зелёными и жёлтыми бусинами: цветами Макоши, властительницы судеб. Я прошу её, ту, под чьим началом прядут Доля и Недоля, я заклинаю: будь рядом с этой малышкой, сплети для неё новую судьбу, так же, как я сейчас сплетаю этот пояс.

Женщина из далёкого далёка, чужая мама, если бы я могла хоть весточку тебе передать! Услышишь ли меня? Здесь, в другом мире, я пытаюсь помочь твоей дочке.

Почему-то мне нужно видеть её, и сейчас, немедленно. Перелистываю страницы тетради и нахожу рисунок, на котором на ступенях античного храма — О н а. Лицо, так похожее на Гелино; лицо матери, потерявшей ребёнка, и глаза, полные слёз, и рано залёгшая морщинка на лбу… Ты слышишь меня?

И тут меня уносит.

Нет, я остаюсь на месте, но стены вдруг начинают кружиться, а желудок подступает к горлу, и уши закладывает, как будто проваливаюсь в бесконечную воронку. Выронив куклу, оседаю на пол, словно из меня вышибли стул. Воронка из свёрнутого пространства всосала меня и вытянула насухо, до донышка. Я не в силах подняться, мало того — меня начинает колотить, как будто в комнату ворвался ветер с самой Арктики и теперь и пронизывает до костей. Ещё немного — холод доберётся до сердца и оно остановится.

И когда я это понимаю, дно воронки внезапно превращается в жерло вулкана. Оттуда на меня лавиной идёт настолько ослепительный свет, что обжигает глазные яблоки. Он вытесняет холод и наполняет душу жаром великой любви и надежды.

Этой любви настолько много, что меня распирает изнутри. Не могу выдохнуть, меня вздёргивает и распрямляет, и, кажется, достаточно топнуть ногой, чтобы взмыть к потолку… или лопнуть. Слишком много. Я пытаюсь отвести избыток в кольцо Паладина. Становится чуть легче, но и только. Куда же сбросить остальное?

Недолго думая, нашариваю с пола куклу и перегоняю в неё всё, поступившее откатом из иного мира.

Она наливается зелёным, мерцает радугой и внезапно втягивает ауру в себя, как чёрная дыра. Эта кроха впитывает практически всё, что мне передалось. И вновь становится прежней нитяной забавной хорошенькой куколкой. А я — жива, как ни странно, только по всему телу бегают колючие мурашки, как после сканирования, и голова гудит.

Куколка расправляет шерстинки-ниточки, и внутри неё словно загорается тёплый огонёк. Красота моя необыкновенная. Королевишна! Первенькая моя!

Спасибо тебе, Макошь.

И Тебе, чьего имени не знаю. Как ты меня услышала, как дотянулась? Кто ты, в конце концов? Но мы с тобой своё дело сделали хорошо.

Стряхивая по пути непонятную одурь, возвращаюсь к Геле. Меня слегка мутит от пережитого, но ритуал нужно завершить. Осторожно отведя девичьи ладони от щеки, надеваю на тонкую шею шнурок-плетёнку с куклой и говорю положенные при вручении слова:

— Да будет у тебя счастливая Доля!

…А спросит завтра сэр Майкл, что это такое, отвечу: подарок от мамы.