Глава 1

…Да вечер-то обещал быть обычным, ничуть не сверхъестественным… Работа, как всегда, выжала меня насухо, солнце, одуревшее за день от собственного жара, слепило, а тёмные очки я где-то посеяла. Зато в магазинчике, что по дороге к дому, завезли свежий тонкий лаваш и позднюю черешню, и можно было с уверенностью заявить, что приятности и неприятности распределились равномерно, и день закончится на приятной ноте.

Ага, как же.

Перешагнув порог квартиры, я так и замираю, балансируя на одной ноге. У самой двери прямо на новой бежевой дорожке щедро размазано какое-то бурое месиво в подозрительных ошмётках. Неэстетичная цепочка из крупных тёмных клякс, местами смазанных собачьими следами, тянется от двери прямиком на кухню, к собачьей миске. И над всем этим безобразием витает характерный запашок размороженной скумбрии.

Ну, спасибо, дорогие детки. Опять оставили какое-то собачье лакомство в свободном доступе, а мне — убирай… Нора, естественно, по своему обыкновению растерзала добычу на пороге, устряпав всё, что можно, и хорошо, если придётся только полы замывать… Впрочем, панели чистые, на этот раз обошлось. И всё равно, картина просто как из фильма ужасов. Кровищи-то сколько… Не почуяла бы рыбный запах — решила бы, что здесь медведя растерзали.

Сбросив сумку, пакеты с едой и босоножки, прошлёпываю в зал, к любимому креслу. Нетушки, не позволю мелким неприятностям испортить себе настроение. В конце концов, бывало и хуже. Например, когда у Норы резались зубы, она дорвалась до книжных полок, и пришлось обновлять прогрызенные насквозь «Географию» и «Геометрию» за шестой класс. Так, где наша преступница? И чей это там могучий храп под журнальным столом?

Храп прерывается, и на свет выползает довольная собакина с мордой, перепачканной бурым. Усиленно пыхтит и тычется мне в ладонь. Классический лабрадорский хвост выстукивает по ножкам стола: мама пришла, счастье-то какое!

Безуспешно пытаюсь отвертеться от приветствий.

— Нора, фу! Опять уделалась! Ты бы хоть у Малявки поучилась следы заметать!

Наш мелкий кот презрительно фыркает с серванта. Почесывается задней лапой с таким остервенением, что от трясучки дребезжат хрустальные фужеры. Уж его-то шкурка безукоризненно чиста после любого воровства!

Из дверного проёма детской, смежной с залом, высовываются мои девахи, довольные донельзя, косы сколоты кое-как, растрепались, глаза горят… Смуглые мордашки в белых пятнах, и гадать не надо, чем занимались: что-то спехом наваяли на ужин и сразу ринулись к компьютеру. Что уж с собачки взять, когда у хозяек ветер в голове?

— О, мам, ты пришла! — дщери суетятся, подпихивая мне под спину подушки и притаскивая тапочки. — Мамочка, мы тебе покушать сготовили!

И рассердиться бы, что собачку недоглядели, да язык не поворачивается.

— Хоть бы муку смыли, как следует, конспираторы!.. Погодите, немного отдохну — и всё оценю, все ваши шедевры. Только ответьте мне, бога ради, кто опять скормил этой обжоре рыбьи головы?

Детишки хихикают.

— Машка, это ты! Говорила тебе, мы что-то забыли сделать!

— Сонька, это ты! Ты сегодня дежуришь по кухне!

— Короче, виноватых не найдёшь, — заключаю. — Весь подъезд провонял… пропах жареной скумбрией, пол в коридоре изгваздан, а вы режетесь в "Титанов"! Угадала? Почему за собой не убрали? Так и не выяснили, кто дежурный?

— Э-э-э, — тянут девахи в один голос. Чешут в затылках. — Мам, мы только доиграем — и сразу уберём! У нас там актовый босс недобитым остался, никак нельзя прерываться, а диск нам дали только на два дня. Ты пока отдохни, покушай, а мы и полы ототрём, и посуду вымоем! Потом…

— Ироды! — говорю беззлобно, больше для порядка. — Идите уж. Как же ему оставаться, боссу вашему недобитым. Ёлы-палы, — говорю уже вслед девчачьим спинам. — В доме на троих — два ноутбука; как так оказывается, что при дележе я всё время остаюсь лишней? Сдаётся, дети мои, вы жульничаете… Как насчёт погулять с собакиным?

Поздно. Вовсю звучит эпическая музыка, похоже, меня не слышат.

— Никак, — перевожу Норе. — Диск только на два дня дали. Что ж, неси тряпку, солнце моё. Похоже, дежурные по коридору снова мы!

Где коридор — там и кухня… Припорошенная мукой, как поле первым снежком. Радует одно: плита относительно чистая, и пол не в скорлупе, как иногда случалось. Но вот на стол любо-дорого посмотреть: накрытый парадной вышитой скатертью, сервированный по всем правилам этикета, с льняными салфетками-лебедями на тарелках, ножами-вилками, солонкой, соусницей. В центре, рядом со скромной веточкой барбариса красуется супница из дрезденского фарфора, из наследства бабушки Иоанны. Н-да. Больше рыбу, конечно, подать не в чем, только в этом раритете. Но аромат… Приподнимаю крышку. Дразнящий запах, приятные глазу кусочки в золотистой корочке, кольца томлёного лука… Ну, может оно того и стоит, а что ей без дела выстаивать этой драгоценной супнице… Нет, не соблазнюсь, хоть и голодная, подожду остальных.

Маниакальная страсть к готовке проявилась у моих девочек ещё с детсадовского возраста. Уже с первого класса они жарили картошку и крутили котлеты, в третьем — освоили выпечку, в пятом по вдохновению могли зафаршировать птичку или кролика. Одно плохо: убирать после себя не любили до отвращения. Всё внимание уделялось продуктам, рецептам, технике и красивой подаче, чтобы было эффектно, как на пошаговых фото в кулинарных журналах. К сожалению, я так и не нашла для них мастер-класса по зачистке кухонных столов после работы, поэтому с побочными эффектами приходилось бороться самой.

Нора, покрутившись в кладовке, нарисовалась с тряпкой в зубах.

— Спасибо, дружок.

От души похлопываю широкую мощную спину, спровоцировав новую отмашку хвостом. Шестиметровая кухонька для нас двоих тесновата, поэтому хвост отчаянно колотит по всем вертикальным поверхностям. Чтобы отвлечь собакина, мечу тряпку в коридорчик, и Нора пулей летит следом. Я же, взглянув ещё раз на скатерть-самобранку, задумываюсь.

Супницу-то жалко, а ну, как кокнут? Эстеты мои малолетние… Но предложить им посуду попроще — не на шутку обидятся. И в кого они такие?

И вот уже дорожка отчищена, Нора помыта, в печке разогревается рис, уютно мерцает лампа под вязаным абажуром.

— Эй, заи! — окликаю. Приглушённые расстоянием выкрики в детской стихают. — Ужинать! Я без вас не начну!

Мы рассаживаемся за круглым столом. Нас трое, табуреток четыре, и это не случайно. С холодильника бесшумно пикирует мне на плечо чёрно-белая кошачья тень, суёт, прогнувшись, нос в тарелку и оценивающе принюхивается. Спрыгивает на личный табурет. Чередую: кусочек рыбы мне, кусочек Малявке — едва успевай отдёргивать пальцы, кусочек Норе. Та моментально смахивает языком угощение и застывает, капая слюной, хотя неподалёку — её миска с элитным кормом. Не-ет, с хозяйского-то стола вкуснее… Тарахтят без умолку девицы, обсуждая достоинства новой игрушки.

Вот и вся наша семья. Все в сборе.

Я порядком устала за день. Хочется и вместе со своими посидеть, и тишины хочется… Молча поднимаю указательный палец, — девочки "приглушают звук". Давно уже мы понимаем друг друга с полужеста.

— Спасибо за ужин, — говорю после чая. — Выше всех похвал, молодцы. Кстати, как насчёт посуды?

— Ну, ма-ам, — тянут они разочарованно. Видать, надеялись, что забуду.

— Вы обещали, девочки. К тому же, за вами должок. Кто накидал собачке на прожор рыбьи головы и не отследил, где он будут есться? Зайчики, имейте совесть, я и так после работы никакая. И…

— …и у тебя болит спина, — хором подхватывают они. — Ладно, это мы так, отдыхай, мам.

Машка орудует у раковины, Сонька вытирает и расставляет на сушилку тарелки. Обожравшийся кот вперевалку тащится к собачьей миске. Чтобы напиться из ёмкости на высокой подставке, ему приходится вытянуться на задних лапах и перегнуться через хромированный бортик. Тем не менее, пьёт он изящно и намеренно долго и пока не отвалится, Нора к миске не подходит, лишь почтительно взирает издалека.

…Псина тычет мне в руки поводок — и совершенно правильно, самая пора ей лапы размять, а хозяйке проветрить голову. Вообще-то, наши с ней выходы обычно по утрам, а вечером очередь девочек, но если я сейчас залягу отдохнуть, то моментально вырублюсь, а потом проснусь в два часа ночи — и бессонница до утра обеспечена. Пройдусь, хоть ноги разомну.

Девочки, к моему удивлению, не сразу несутся к ноутбукам, а идут провожать, как будто мы на край света собрались. Обняв каждую, желаю им забить актового босса — как там его — Телхина? Мефисто? Один пень, главное — победить, получить бонусы и шмот и похвастаться на сайте перед фанатами. Кстати, насчёт шмота для себя, любимой… Долго ищу ветровку: вечер не прохладный, но как начнёт темнеть — комары загрызут, если с голыми-то руками разгуливать. Потом приходит очередь ключей, которые, должно быть, утащил Малявка, играясь с гремящей связкой, есть у него такая слабость. Ключи находятся Норой под отмытым ковриком. Наконец собакин привычно перехватывает поводок и тянет меня на лестничную площадку. Шесть стандартных пролётов вниз, ещё четыре ступени, щелчок сработавшего электронного замка за спиной…

Я отчётливо помню все эти детали.

Наверное, потому, что до сих пор не вернулась.

***

Конец июня, вечер, но сумерками и не пахнет. Самые долгие дни в году, самые короткие ночи… Прекрасная пора выпускников и юных парочек, готовых гулять до рассвета, поздних соловьёв, лягушачьих оглушительных хоров на прудах и первой клубники. Дневной жар спадает, можно бездумно наслаждаться прохладой.

От щедро политых клумб свежо тянет мокрой землёй, к ручейкам-капиллярам, просочившимся сквозь газон на тротуары, слетаются голуби. Нора рвётся к ним — поиграться, и я еле сдерживаю её на коротком поводке. Тихо, солнышко, мы ж не в поле, здесь нельзя давать волю инстинктам.

Ей хорошо. Обожаемая хозяйка рядом, час собачников пробил, и есть с кем поздороваться и поиграть. В собственной шубе не жарко: только что она удачно присела рядом с клумбой и заработала порцию холодного душа из поливальной машины, мы ж водолазы, мы тащимся от воды в любых видах. Вот оно, собачье счастье… Её хозяйке пока далеко до гармонии: не отпускает работа. Вольф Мессинг, заглянув в мою голову, сбежал бы в ужасе от мешанины платёжных графиков, таблиц, планов на завтра… Впору вместе с Норой голову под поливалку сунуть. Спасение одно: ходить, ходить и ходить. И болтать о всяких пустяках, за неимением собеседников — с собой и с тем же собакиным. Проверено, помогает.

По утрам мы с Норой частенько ходим на Дон, но сейчас там полно купающихся, собачки не приветствуются, а потому — выруливаем на центральную улицу. Не знаю, как насчёт больших городов, а в таких патриархальных, как наш, до сих пор сохранились улицы Советские. Хотя здешняя табличка на углу демонстрирует вместе с нынешним названием исконное: «Христорождественская», дарованное улице в те далёкие годы, когда её впервые замостили и высадили вдоль тротуаров ряды чахлых липок, превратившихся через много лет в мощные липовые аллеи, гордость города… Советскую-Христорождественскую пересекает Антонова, бывшая Заречная. Да и много ещё мест в городе, что до сих пор прозываются, как в старину: «Пушкари», «Стрельцы», «Казаки», «Оружейники» — по тем слободкам, что там раньше бывали. Давно уже нет стрельцов и пушкарей, кузнецов и оружейников, только казаки раза два в году съезжаются на сборы; а всё же осталась память о людях, что жили здесь когда-то…

Спохватившись, фукаю и велю Норе выпустить из зубов грязную палку. И откуда она их выкапывает? Нет, солнце, эту дрянь мы сейчас кидать не будем. Выйдем завтра на бережок, отыщем приличную палочку и пошвыряем в воду, а ты будешь за ней нырять…

От темы названий мысли мои перескакивают на тему имён. Тут тоже есть о чём вспомнить. Вот Нора у нас — по своему собачьему паспорту вовсе не Нора, а Спринг Сакура Спирит, что означает — Душа Весенней Вишни. Ну, это понятно, собачьи, кошачьи, лошадиные родословные иной раз попышнее человечьих будут. Но звери своими кличками могут похваляться, чего не скажешь о некоторых детках, награждаемых не слишком привычными слуху именами. Вот я, например.

Стоп, Нора, красный свет, надо переждать…

…И сподобило же родителей назвать меня Иоанной! А всё дед: очень уж ему хотелось, чтобы единственную внучку окрестили в честь его любимой супруги, прекрасной полячки. Всё надеялся, что красота её необыкновенная вместе с именем в веках сохранится… Ох, и досталось мне в детстве! Сколько дразнилок пришлось вытерпеть! Даже братцы звали меня Иоськой, в школе кликали Ванькой, и даже Иванушкой-дурачком… Так что были у меня причины не любить своё имечко. Хоть бабушку до сих пор обожаю, светлая ей память. Но по сей день новым друзьям представляюсь как Ванесса, по своему любимому нику: благородная донна Ванесса. И никаких Иоанн.

Стоять, собакин, дай благородной донне оглядеться! Куда это мы забрели?

За спиной остаётся очередной перекрёсток, а впереди — гостеприимная на вид, дышащая покоем и благодатью улочка. А-а, припоминаю, сюда мы заглядывали год назад и подобрали здесь нашего Малявку, тогда совсем крохотного… Заглянуть что ли, по старой памяти? И название у улицы хорошее, позитивное: Победы. Вот и славно. Беседы с самой собой закончились, дзен достигнут, осталось его закрепить.

Здесь тихо и красива. Просвечивают фиолетовым и жёлтым ирисы в палисадниках, осыпается каштановый цвет. Местные коттеджи щеголяют прованским стилем и коваными ажурными оградами. А уж коты при таких хоромах ведут себя барами, и загонять себя на деревья не позволяют. Одного мы вынуждены с почтеньем обойти по широкой дуге, завернув на проезжую часть, потому что он шипит и плюётся и угрожающе точит когти о железный фонарный столб, не на шутку пугая нас с Норой душераздирающим скрежетом.

Уже занесло нас от родных пенатов порядочно, но вечер больно замечателен, возвращаться не хочется. Не спеша, как на экскурсии, мы рассматриваем особняки местных боссов: городского мэра (бывшего), районного мэра (действующего) и прокурора. Последний дом особенно хорош. Предыдущие чересчур помпезны, вычурны и неизвестно для кого построены: хоть и вечереет, а света в окнах не видно, и вряд ли здесь, кроме сторожей, кто-то обитает. А вот прокурорский дом даже с виду уютен, обжит и невольно заставляет собой полюбоваться.

Он угловой и держится от остальных немного наособицу. По всему видно, возводили его с удовольствием. Если соседи выглядят важными купчишками, этот — аристократ, облачённый в изящные округлые изгибы модерновских фасадов. И смотрится он гораздо представительнее, хоть в нём всего в один этаж с мансардой-студией. Будь у меня такие хоромы, я бы разместила наверху студию, или комнату для вышивки, или что-нибудь в этом роде, потому что застеклена она больше чем вполовину, и можно представить, каково там естественное освещение! Рай для художника или рукодельницы.

Нора ныряет за угол, натянув поводок. Успеваю мазнуть взглядом по свежей штукатурке забора — интересно, будут красить или оставят так? — и заворачиваю в переулок. Здесь безлюдно и сонно, как в деревне, только цивилизованной. Дорога сужается, переходя в однополосную и поглотив тротуар, машин не видно даже во дворах, да что машин — гаражей не наблюдается! Мало того: нигде нет столь любимых окраинным населением сараюшек и погребов, которые частенько своей непрезентабельностью портят вид ухоженных домов.

В воздухе влажно, как после дождя. Асфальт мокрый, и кое-где ещё не просохли крупные лужи, хотя недели три погода безоблачна, ни дождинки, потому и разъезжают по городу поливальные машины. Может, сюда завернула одна из них? Так, по знакомству, дорогу полить, чтоб пыль в окна не летела, а больше тут делать нечего, потому что образцово-показательных клумб, засаженных областными флористами, нет ни одной.

Что же мы раньше сюда не заглядывали? Много потеряли. Вот уж не думала, что в нашей провинции есть настоящие фахверковые дома и, что интересно, не новые, выглядят, как будто взрастили в своих стенах несколько поколений добропорядочных бюргеров. Выбеленные стены, как и положено, перечёркнуты контрастными балками и чем-то напоминают солдат в портупеях; на окнах, обрамлённых ставнями, горшочки с геранью, гортензиями и фиалками. Колышутся от ветра кружевные занавески, поворачиваются на трубах забавные флюгеры…

Но апофеоз самобытности — соломенные крыши. Конечно, не на каждом дому, но уж если есть — коттеджик приобретает вовсе пасторальный облик. Как плотно прилегают друг к другу тюки соломы: травинка к травинке, покрытие толстое, добротное, гладкое! Дождевая вода по такому скатывается, не просачиваясь.

Заглядевшись на шедевр местного зодчества, подхожу вплотную к невысокому забору. Любопытная Нора лезет следом и пытается просунуть нос сквозь частые гипсовые балясины, но лохматая местная псина неопределённой породы, высунувшись на полкорпуса из будки, облаивает нас по полной программе, а соседние пустобрёхи охотно присоединяются. Нора коротко взрыкивает, шерсть на загривке топорщится узким гребешком, и я уже чувствую близость скандала с местными хозяевами, а потому — цыкаю на собакина и разворачиваю туда, откуда пришли: пока мы здесь, эта какофония не стихнет.

А всё же, почему я здесь ни разу не бывала? Место интересное, спокойное… гхм… почти, но если заглядывать чаще — здешние Шарики привыкнут, и таких концертов задавать не будут. Можно и познакомиться, и подружиться. Пустобрёхство — это службишка, но есть ещё и собачья дружба, а Нора у нас, как и я, существо миролюбивое, контактное.

— Скажите, — окликаю проходящую мимо парочку, — как называется эта улица? Мы тут впервые…

От меня шарахаются, как от чумной. Собачки, что ли, испугались? Так она не рычит, не ворчит, вон как добродушно вывесила язык. Тем не менее, молодой человек крепче прижимает к себе девушку и увлекает вперёд.

— Чудики какие-то, — делюсь я с Норой. — Не обижайся, не все люди относятся к вам адекватно. Однако они вот сбежали, и нам пора домой, темнеет уже.

Какая досада, что я забыла прихватить мобильник. Сейчас бы позвонила девочкам, предупредила, что задерживаюсь …

Минуту. Что-то я не догоняю. Вот он, угол забора, который мы не так давно обогнули. Вот прокурорский дом. Вот то, что должно быть после него — растянутая на пару кварталов улица Победы. Но то, что я вижу — не улица Победы.

Не веря своим глазам, прохожу дальше. По обе стороны, как ни в чём не бывало, выстроились пасторальные коттеджи, точные копии тех, что остались за углом. А куда подевались особняки бывшего и действующего мэров? А заброшенный сад, покосившийся штакетник, беседка на углу и далее — ограды в прованском стиле с ирисовыми клумбами и котами? Где они, я вас спрашиваю? Может, я ошиблась и свернула не туда? Давай-ка вернёмся, Нора…

Вот же он, знакомый забор, и ничего я не перепутала. Зрительная память у меня хорошая. Не могла я заблудиться в трёх соснах, мы и свернули-то всего разок, причём именно здесь! Дабы убедиться, что глаза не обманывают, провожу ладонью по кирпичной кладке, старой, с проплешинами мха, с разбегающимися морщинками трещин. Кое-где бетонные швы раскрошены и зияют пустотами. По спине пробегает неприятный холодок. Неоткуда здесь взяться кирпичу, тут должна быть штукатурка, серая, неокрашенная, я помню! И даже если какой-то шутник умудрился бесшумно сколоть за моей спиной штукатурку, то когда бы ему высадить этот плющ, что затянул собой треть забора и перекинулся закрученными усиками во двор?

А сам дом… От его вида становится нехорошо. Нет, он не стал зловещим и мистическим, но уже не тот, что раньше. Модерновские вычурные линии распрямились, мансарда потеряла часть остекления, а то, что осталось, сияет в закатных лучах цветными витражами. Белый камень в отделке углов порозовел, пластиковые рамы переродились в деревянные. С входной двери исчез синий почтовый ящик с нарисованным белым голубком.

Что происходит?

После недолгих колебаний решаюсь позвонить и, прикинувшись дурочкой, спросить дорогу. Мол, прошу извинить, я приезжая, заблудилась, объясните, как выйти к центру? Впрочем, глупости: приезжие с собаками не ходят. Тогда можно и так: гуляю в новом месте, заблудилась, телефон не берёт… Достаточно, чтобы постучаться в незнакомую дверь?

Потянувшись к гипотетической кнопке звонка у калитки, застываю с протянутой рукой. В замешательстве смотрю на странную конструкцию вроде бы как из бронзы, увенчанную предметом, сильно смахивающим на то, что обычно болтается у бурёнок на шеях. Колокольчик. Старинный дверной колокольчик. И я готова поклясться, что в предыдущем варианте дизайна его не было.

Этот раритет наталкивает на определённые размышления. Может, здесь просто все повёрнуты на средневековье? Допустим, полон квартал ролевиков, которым однажды показалось мало сезонных сборищ, и таким вот интересным способом они решили устроить себе полное погружение в любимую эпоху. А что? Понастроили домов, соответствующих какому-то историческому периоду, состарили по новейшим технологиям, наверняка обставили соответствующе. Не удивлюсь, если у них и освещение свечное или от масляной лампы, вон какие окна тусклые.

Колоколец держится на замысловато изогнутом кронштейне. Неуверенно берусь за кожаный шнурок, прикреплённый к язычку — а ну как оторвётся? Дёргаю раз, другой. Потом ещё, посмелее. Мелодичный звон достаточно громок, чтобы услышали в доме, но никто не спешит открыть тяжёлую дверь и расспросить усталую путницу с собакой, за каким кляпом она тут раззвонилась в поздний час.

Свет в окнах неожиданно гаснет. Это как понять — услышали? Звоню ещё. Да что он там, прячутся, что ли? И уже в сердцах трезвоню, что есть мочи.

За спиной вежливо кашляют. Мы с Норой в испуге оборачиваемся.

— Зря стараетесь, сударыня, — культурно сообщает мне тип бомжеватой наружности. — Нипочём не откроют! Даром только время теряете.

— А вы кто? — напористо спрашиваю. — Вы откуда знаете? Вы сами местный?

Если бы мужичок был опасен или пьян, Нора гавкнула бы, она такие вещи чует моментально. Однако собакин лишь дружелюбно шевелит кончиком хвоста. Наш нежданный доброжелатель отвечать не торопится. Внешности он весьма колоритной: с кустистым, словно непричёсанными бровями, высокий, но худой до такой степени, что вот-вот переломится пополам. На вид лет этак шестидесяти, в мятой клетчатой фланелевой рубахе, потрёпанных брючках, шея обмотана тёплым шарфом… это в июньскую-то жару! И с не менее чем с трёхдневной щетиной. Через локоть перекинута какая-то хламида — то ли пальто, то ли куртка, не разобрать, но на ум приходит вдруг старинное слово: лапсердак. Несмотря на обличье человека, который всё своё носит с собой, не разит от него как от бомжа: мы с Норой, как нюхачи, учуяли бы.

— Отвечаю по порядку заданных вопросов, — незваный советчик делает вид, будто приподнимает над головой шляпу: старомодный жест, но к месту. И вообще, какой-то он стильный, несмотря на обтрёпанность. — Звать меня Георгий Иванович, можно просто Жора; а для совсем молоденьких дамочек, — указует невидимой шляпой в нашу с Норой сторону, — дядя Жора. То, что не выйдет к вам из местных домовладельцев никто — ясно, как божий день, коий сей час благополучно завершается. Оглядитесь, — он театрально поводит рукой. Я невольно поворачиваюсь в том же направлении: на всей улице ни одного освещённого окна. — Изволите видеть, ждут-с. А чего ждут-с — об том скоро сами узнаете, я ещё не на все ваши вопросы ответил, а порядок прежде всего. Вы спрашивали, сударыня, откуда я? Сам я, можно сказать, не местный, но частенько бываю наездами. У меня здесь, изволите ли видеть, родня, да и случается иной раз ходить по поручениям. Места сии я знаю хорошо — можно сказать, превосходно, а потому поспешил, увидев даму в затруднении, предложить…

«Вот зануда!» — думаем мы с Норой. — Но хорошо выводит, шельма!»

— … помощь в виде дельного совета и дальнейших инструкций к действию.

Есть у меня врождённое умение — поддержать разговор на той же волне, что и собеседник, но тут уж, воля ваша, выходило что-то высокоумное. Сколь долго я смогу изъясняться таким высоким штилем и не сбиться? Но упускать дядечку нельзя. Он, хоть и чудик, но такие со всей душой идут навстречу, если с ними говорить на их же языке.

— Благодарствую… сударь, — отвечаю. — Помощь ваша придётся как нельзя кстати. Похоже, меня угораздило заблудиться в трёх соснах, поэтому буду весьма признательна, если вы подскажете, как отсюда выбраться.

Перевожу дух. Вроде получается. Собеседник мой снова кланяется, и в этом его движении сквозит лёгкий намёк на былые ловкость и изящество. Как у постаревшего, давно вышедшего в тираж танцора, который хоть и после десятой рюмочки без труда выполнит два-три фуэте с идеально прямой спиной.

— Приятно, однако, видеть такт и воспитание в столь юной особе, — отзывается сударь одобрительно, а я впадаю в лёгкий ступор, поскольку, если на особу и потяну, то уж никак не на юную. — Не удивляйтесь, сударыня, мне самому лет гораздо больше, чем вы могли бы предположить, и повидал я немало прибывших в этот мир вольно или невольно. Бывали и те, кого случайно притянуло. Вас, например, — он кивает, — по всей вероятности, зацепило случайно. Впрочем, показания есть, есть…

Мне только кажется, или этот шут гороховый всматривается в меня пристально и совсем не дурашливым, а вдумчивым, цепким взглядом? Ощущение мимолётно. Чудак наклоняется и треплет по загривку Нору.

— Вот и собачка с вами в команде, — бормочет. — С кем сюда только не заносит людишек. С подружками и бой-френдами, кошками и шиншиллами, а вот собак до сих пор почему-то не было.

— Послушайте, — не выдерживаю, — уважаемый, дядя Жора, может, вы мне просто поможете?

— Да-да, непременно! — спохватывается потрёпанный жизнью джентльмен. — Простите, отвлёкся. Идти вам нужно, сударыня, аккурат в ту сторонку, куда вы спервоначалу и так направлялись. — Следует приглашающий жест в направлении улицы-перевёртыша. — Тут недалеко. Три квартала пройдёте — и городу конец, там уж и поле, и лес, и дорога прямо до границы локации, но вам пока туда не надо. А затем — постучаться в самый последний в конце улицы дом…

— Три квартала? Уважаемый, вы что-то путаете. Через три квартала я выйду на Советскую, это центр, а вы говорите — окраина! Я ещё не сошла с ума, и помню, как сюда шла!

Сударь терпеливо вздыхает.

— Помните, помните, кто ж спорит. А всё же лучше о том забыть, сударыня. Как ни прискорбно, дорога домой вам перекрыта надолго!

Мысленно я считаю до пяти. Нет, он и впрямь чудик, и толку от него никакого.

— Спасибо большое, дядя Жора. Знаете, что? Мы, пожалуй, пойдём. — И тяну Нору за поводок.

…Мы пересекли этот чёртов проулок вдоль и поперёк, раз десять, не меньше. Безрезультатно. Фахверк оставался фахверком и перерождаться в мою современность не желал ни в какую. В направлении, заданном дядей Жорой, идти не хотелось из чистого упрямства. Да и боязно: хоть угол, в котором мы курсировали, мал, но уже известный, вроде как обжитой, и всё кажется, что дорога домой вот-вот объявится. К тому же, стемнело окончательно, а соваться в неизвестность, да ещё и в ночь не хотелось.

Дождавшись нашего с Норой очередного явления перед прокурорским забором, дядя Жора пристраивается в тыл. Нора машет ему хвостом, как старому знакомому.

— Зря вы так, сударыня, — сетует джентльмен, наступая нам на пятки, — ох, зря! Я же вас к нужному человечку посылаю, который всё про здешние порядки обскажет: как здесь обустроиться, какие правила блюсти. Это вам ох как нужно — местные правила знать…

— Ага, — не оборачиваясь, отвечаю, — добавьте ещё, что я попала в другое измерение и у меня здесь своя особая миссия. Вот тогда картина будет абсолютно полной!

— Вы попали в другое измерение, — послушно повторяет дядя Жора. — И у вас здесь своя особая миссия. Ещё не уяснил, насколько великая, но если вас устраивает объяснение в данном аспекте, пусть будет так.

— Дядя Жора, — со вздохом останавливаюсь, и он едва не врезается мне в спину. — Не ходите за нами, пожалуйста, меня это как-то нервирует. Я взрослый человек, как-нибудь справлюсь. Спасибо вам и всего хорошего.

— Как знаете, сударыня… Что ж, и вам спасибо на добром слове, — ответствует он. — Досадно, что вы не восприняли мои слова всерьёз, но, как бы то ни было, на первый квест я вас вывел. Желаю удачи, сударыня!

…сейчас скажет: "Она вам понадобится!"

…- Она вам понадобится! — неожиданно усмехается он, и, прикоснувшись в очередной раз к несуществующей шляпе, растворяется во тьме переулка. Чудик образованный. Нет, я сержусь не на него, а на себя. Не надо было вестись на его бредни, сколько времени потеряно!

Я, благовоспитанная, интеллигентная судар… женщина, ни разу в жизни не матерящаяся, иду и ругаюсь сквозь зубы. Заплутать в городе, в котором сорок с лишним лет живешь практически безвылазно? Невообразимо. Немыслим этот бомж с его аристократическим лексиконом и временами прорывающимся лёгким грассированием, невозможен дом-трансформер и уж тем более не водится в природе улиц-перевёртышей. Такое может только присниться или… вычитаться в очередной книжке-фэнтези, но не более. А вдруг я просто не в себе? Ведь снится же мне иногда, что у меня провалы в памяти, и там, во сне я с ужасом понимаю, что не могу вспомнить, где была и что делала. Что если сны эти — предвестники или симптомы какого-нибудь психического заболевания, и я, проблудив невесть где невменяемой пару часов, очухалась в полной уверенности, что только что вышла из дома?

Мне становится страшно.

А как же метаморфозы прокурорского особнячка?

Да не было никаких метаморфоз. Был остаточный бред. Временно изменённое сознание состряпало иллюзорную картинку, в которую я поверила. Вот всё и разъяснилось, и замечательно. Завтра же — к психиатру. И никаких больше нагрузок на службе. И пора завязывать с работой на дом.

В какой-то момент соображаю, что очень уж долго топчусь на месте. Вот, пожалуйста, даже не заметила, как меня сюда занесло, должно быть, задумавшись, прошла по заколдованной улице дальше, невольно выйдя на маршрут, заповеданный дядей Жорой. Домишки здесь знакомого фасона, полусредневековые, только пониже и поплоше предыдущих, щурятся слепыми окнами. Асфальтовая мостовая сменилась мощёной с неровной, ребристой плиткой, вдоль тротуаров чернеют решётки ливневой канализации.

Всё-таки надо снова постучаться к кому-нибудь и спросить дорогу. Поймут же, не откажут больному человеку… больной даме с собачкой. Ведь ночь на дворе, темно, фонари горят через два на третий, да и то кое-как, тусклые. И страшно… Честное слово — страшно.

Потому что не слышно привычных городских звуков. Нет вечных кумушек на скамейках, не раздражают вечной рекламой голубые экраны в каждом втором окне, байкеры не тарахтят… Даже местные брехуны заткнулись. Даже молодёжь не тусуется с пивом и коктейлями. А главное — пропал шум нашего местного завода, ровный гул термопластов которого прорывался даже сквозь стены цехов и давно превратился в привычный звуковой фон. Теперь же его не было. Как же он на первых порах раздражал! А теперь — словно выбили из-под ног опору…

Нора жмётся ко мне. Правильно, кто её защитит, как не я? Стряхнув оцепенение, иду к ближайшей калитке. Тут даже дурацкого колокольчика не видно, зато решётка на входе, словно дверь в банковском хранилище. Берусь за прутья, трясу, как следует и взываю:

— Эй! Хозяева! Откройте, хоть кто-нибудь!

Нет ответа. Ещё немного — и я запаникую. Может, перелезть через забор, достучаться в окно? На худой конец, заночевать на какой-нибудь скамеечке или в беседке, вон они, при палисадниках проглядывают. А куда я дену Нору? Через такие заборищи самой, дай бог, перебраться, решётки у всех узкие, кошка, может, и пролезет, но не пухленький лабрадор. Хоть бы какую-никакую палку в руки, всё чувствовала бы себя уверенней. Палкой, кстати, можно и прутья решётки попытаться раздвинуть… Нет, ерунда, я же не культурист доморощенный. Но поискать можно.

И тут меня озаряет. Давеча, когда я ломилась в калитку, один из прутьев под рукой поддался сильнее прочих. Пойти вернуться, попробовать вытащить? Кстати, а ведь это довольно часто используемый в квестах приём: если нужен предмет для взлома двери или для самообороны, всегда под рукой находится подходящее зарешеченное окно или ограждение с ослабленным звеном. Настал час проверить теорию на практике.

Перетряхнув по очереди прутья на недавнишней калитке, отыскиваю среди них не слишком стойкий. Кстати, соседний экземпляр двигается в гнезде ещё свободнее. Значит, за него и возьмёмся, подёргаем из стороны в сторону, покрутим, вдруг что получится? А набегут на шум домовладельцы — прекрасно, давно жажду увидеть хоть кого-то.

После очередного энергичного толчка в основании железяки что-то хрупает. Ага! Вы ещё не знаете, дядя Жора, на что может быть способна такая сударыня, как я! Лапки у меня, слава богу, крепкие, сейчас мы этот пруток покрутим-повертим, да и вытащим. А хозяева сами виноваты. Небось, пожадничали с оплатой, вот мастер и намудрил. Зато теперь у меня в руках — отличный штырь с острым косо обломанным нижним концом. Мы его развернём этим остриём вперёд — и чем не копьецо? И будем держать наизготовку, как нас на Русборге учили. Сразу уверенности в себе прибавилось. Намного.

— Давай, Нора, вперёд. Мы теперь вооружены и очень опасны, не бойся.

Да. А куда — "вперёд" — сами не знаем. Куда прямая выведет.

Прямая не успела и десяти шагов нас провести, когда Нора зарычала. Да та, что у меня душа в пятки ушла. Никогда не слышала от неё такого злобного рыка: лабрадоры очень мирная порода, а тут… Шерсть на хребте вздыбилась, лапы в боевой стойке, зубы оскалены… И дрогнула земля под ногами. И раздался полурык-полугром совсем рядом, кажется — вот за этим ближайшим поворотом, всего в четырёх домах от нас…

Короткий девчоночий вскрик, летящие в нашу сторону шаги… Кто-то бежит по переулку, а кто-то ещё — с уверенной мощной поступью — догоняет. Лёгкие шаги отстукивают гораздо чаще тяжёлых, но, похоже, не успевают. В оцепенении я смотрю на угол дома рядом с перекрёстком. Вот сейчас они оттуда выскочат. Вот сейчас…

Из мрака переулка на тусклый свет фонарей выскакивает девочка-подросток, в коротенькой юбчонке, кожаном панцире, высоких сапожках. Ролевичка, думаю в полном обалдении. Точно, ролевичка. Но от кого бежит, кого ей для учебного боя подсунули? На бегу девчонка скидывает из-за плеча арбалет, но приходится остановиться, чтобы его взвести. Она управляется не слишком ловко, едва не роняя болт, потому что старается не упускать из виду цель. Шаги преследователя всё ближе. Он даже темп не наращивает, видимо, поняв, что жертва никуда не денется. Девочка, наконец, прицеливается и стреляет. Низко гудит тетива. Болт чмокает, впившись в толстую ляжку… динозавра, показавшегося во всей своей красе.

Только этого не хватало, думаю в смятении. Только этого не хватало. Только этого… Меня явно клинит.

Это не кадр из Спилберга. Это не голограмма. Это встающий на дыбы, задирающий к небу башку и рычащий ящер. Отчётливо видно, как дёргается проступающая сквозь белёсое чешуйчатое горло трахея, судорожно хватают воздух передние трёхпалые ручки… вернее, конечности. Хрустит случайно попавшее под удар хвоста тоненькое деревце, кем-то некстати высаженное перед палисадником.

Он ОЧЕНЬ большой, в два человеческих роста. И разъярённый. Никому не понравится, когда острая штука больно кусает в бедро. Пригнувшись, ныряет головой вперёд, словно курица, клюющая корм, и выпрямляется с ухваченной поперёк туловища девочкой. Её черёд кричать от боли.

Я отмираю и бросаюсь прочь.

…До сих пор стыдно за тот момент, но что было, то было. Ноги сами уносили меня от ужасного места, а в голове стучало: бежать, пока меня не увидели! Не знаю, успела бы я скрыться, может, ящер утихомирился бы, а может, счёл бы добычу мелковатой и ринулся бы на поиски жратвы посущественнее… Меня перехватил отчаянный вопль.

— Ма-а-а! Мама-а!

И я узнала Сонькин голос.

Этого не может быть. От ужаса я выпускаю из рук поводок. Соня? Без раздумий кидаюсь обратно, на ходу поудобнее перехватывая копьецо. Держись, детка, только держись! Мама здесь! И надо бы вспомнить, что дочке здесь делать нечего, она дома, с Машкой; но сейчас за меня думают бегущие ноги и извечный материнский инстинкт.

— Ма-а-а!..

Крик обрывается с булькающим звуком, и я готова завыть в ответ. Не смей умирать, доча! А ты, сволочь бешеная, отпусти её!

Как кстати он сейчас разворачивается боком…

Ухватив покрепче прут обеими руками, с размаху втыкаю его в пятнистое брюхо. Некогда думать, что оно там ближе — сердце, печёнка… Ящер вздымается и ревёт дурным голосом, железяка, что с моей нехилой подачи увязла глубоко и прочно, выдёргивается из рук и уносится вверх. Мимо меня летит и впечатывается в тротуар изломанное тело.

Мелькает белая тень. Нора, мой верный собакин, повисла на боку у ящера и тот пытается цапануть её зубами, но не достаёт. С копьём, бесполезно торчащем в брюхе, он похож на недоколотую бабочку, сбежавшую от энтомолога. Доколоть! Немедленно! И я, сперва отскочив для разбега, тараню толстую заднюю лапу: всем телом, всем своими лишними килограммами, из-за которых полжизни мучилась и что сейчас так пригодились. Инерция плюс масса — это мощно.

Потому что — хоть, ты и хищник в две тонны живого веса, но ежели ты прямоходящий и в бедре у тебя арбалетный болт, а в животе копьё, и при этом в коленку летит со всей дури крепкая баба… Тут тебе и оступиться. Хотя бы от неожиданности.

Как я успела отскочить, и он меня не раздавил?

Как получилась, что копьё не по касательной к земле пошло, а уткнулось торчком, и дурак ящер навалился на него, насаживая сам себя? Не спрашивайте. Я не отвечу. Так вышло.

Помню только: схватила девочку под плечи, Нора с другой стороны вцепилась в кольчужный рукав и мы еле-еле успели оттащить её. Хищная пасть лязгнула за нами в пустоту.

…Он ещё пытается подняться, как-то перекосившись, и даже делает несколько шатких шагов в нашу сторону, а затем рушится набок. Мечется меж зубов и замирает, высунувшись, сизый язык, сучат передние лапы, вспарывая воздух когтями, злобой прожигают ядовито-жёлтые глаза с вертикальными зрачками, которые в один момент вдруг сжимаются в булавочную головку — и стремительно расширяются.

Мир на какой-то миг исчезает: остаётся гудёж в голове и мокрый тёплый язык, облизывающий мне щёки. Обнимаю Нору за шею и чувствую, что вот-вот разревусь…

Где-то тут осталась девочка, торопливо вмешивается внутренний голос. Успеешь ещё нарыдаться, глянь лучше, с ребёнком-то что? Судорожно оглядевшись, обнаруживаю её совсем рядом, неподвижную сломанную куклу. Осторожно переворачиваю на спину. Страшно даже браться за кожанку в липких тёплых подтёках. Конечно, это не Сонька, совсем не она: и немного постарше, и светленькая. Неважно. Она тоже чья-то дочка. Главное — ещё дышит, вот что удивительно. Грудь, живот представляют собой окровавленное месиво из клочьев жёсткой кожи в заклёпках, разорванной проволоки…

— В доспехе дева, — басит за спиной мужской голос. — Эй, там, парни, одеяла волоките, плащи! К Галине донесём, авось, успеем.

Их за моей спиной человек шесть, здоровых, крепких. Пусть не косая сажень в плечах, но если бы, если бы чуть раньше появились…

— Вы где были? — закипаю, вскакивая на ноги. Откуда только силы взялись! — Вон вас сколько, лбов, вы бы этого гада, блин, по стене размазали! Почему ни одна сволочь не вышла, пока я тут как нищая, к вам стучалась? Попрятались, сукины дети?

Ух, как я ору! А тут ещё Нора, поняв, что хозяйка ругается, решает добавить и рявкает как следует. Ещё немного, и я бы, выдернув копьецо из поверженной тушки, пошла бы добивать этих трусов, но останавливает меня то, что они как овцы мнутся, жмутся и только что не бебекают. Жалкое зрелище, таких не бьют.

— Не гневайтесь, сударыня, — выдавливает, наконец, один, росточком и статью с борца-тяжеловеса. — Не положено нам, ежели новенький явится, с им встречаться, Мир не велит. Кто, значицца, новоприбывший, тот свой квест получай и иди до него. Пока первый квест не выполнен, значицца, никто не смей появляться, чтобы иф… ин… ин-фор-ма-ци-и лишней не просочилося…

— …значицца, — язвительно подхватываю. — И что мне с вами делать, дивные вы мои? Какой смерти предать? Ноги поотрывать, коль они у вас такие нерезвые?

Последнее предлагаю просто со зла. Но мужики валятся на коленки, словно они у них уже подрублены. И тут набегают со всех сторон бабы в каких-то допотопных платьях, обметающих тротуары подолпми, в чепцах, платках, повязках… У меня рябит в глазах.

— Прости, прости их, дураков, сударыня амазонка, — причитывают, — не со зла ведь, а по скудоумию! Прости! — А сами пытаются бюстами загородить своих благоверных, прямо таки живую стену выстраивают. Я даже морщусь.

— Бабы, вы сбрендили, что ли? Ребёнка надо срочно в больницу, а вы мне концерт устраиваете! Цыц, я кому сказала! Ну-ка быстро, организуйте "Скорую"!

— Счас мы её к Галине, Галина тут, рядом, — суетятся они. Шпыняют мужиков, раздают ценные указания, отправляют кого за какой-то дверью, кого за тем, что подстелить… А мне резко плохеет. Вот хлопнусь в обморок — и капец, потеряется Нора и дорогу домой не найдёт. Поспешно наматываю на руку поводок.

— А и вам, сударыня амазонка, к Гале нашей показаться бы… — встревает одна из баб. — Вон аж посинели все…

— Пошли вон, — цежу сквозь зубы, стараясь дышать поглубже. Прислоняюсь к ближайшему забору, авось не рухнет подо мной. И тут мой взгляд, бесцельно блуждающий по округе, цепляется за тушу мёртвого ящера.

Вот кто меня просил смотреть?

Если кто скажет, что ящеры холоднокровные, не верьте. Громадная лужища крови под моим зверем всё ещё дымится. Она парит, словно оттаявшая весенняя грядка под солнцем, и даже отсюда я чувствую вонь, как…

…как от жареной скумбрии.

Тут же у забора меня сгибает пополам, потом ещё раз. Пока, наконец, эти лопухи, что суетятся неподалёку, не догадываются оттащить меня подальше от туши. Кто-то сердобольный приносит в ковше воды — подозреваю, колодезной, уж очень холодна, зубы ломит, меня отпаивают, отмывают и затем докладывают, что к "переносу ранетых" всё готово. Оказывается, за неимением носилок мужики сняли с какого-то сарая дверь, набросали сверху одеял и сейчас осторожно перекладывают на них девочку-арбалетчицу. Действуют слажено; по-видимому, не впервой. Правильно, что на жёстком, вдруг позвоночник повреждён или рёбра. Это ведь даже не с пятого этажа упасть, это ребёнка натурально жрали! Там, наверное, всё в кашу…

— А не бойсь, сударыня, — словно прочитав мои мысли, участливо встревает один из мордоворотов. — Наша Гала, бывалоча, по косточкам человека складывала, глядишь, и этой деве повезёт. Ничо, отобьет её у безносой. Ты-то как, сама дойдёшь? А то доставим, смотри…

— Дойду.

Девочку несут четверо, она пока жива, потому что стонет время от времени. И хрипит. Очень мне не нравятся эти хрипы. Фонари чуть живые, и толком свою свиту я не разгляжу. Кое-как бреду вслед за носильщиками квартала два, и тут город внезапно кончается. За последним домом — чисто поле и ночь.

Вот этот самый дом и служит у них, видимо, чем-то вроде больницы, потому что один из провожатых уже вовсю трезвонит в колоколец у дверей.

— Эй, — толкаю ближайшего мужичка локтем, — а кто это такая ваша Галина?

— Ведунья, — шёпотом отвечает тот. — Сильна — страсть! Сказано ж тебе — иной раз из кусочков человека соберёт, и тот как заново родится. Ты уж с ей поаккуратней. Мы — народ простой, любую брань стерпим, а вот она…

Распахиваются широкие двустворчатые двери. В лучах света возникает силуэт высокой женщины.

— Заносите, быстро. — Сказано совершенно без интонации, но мужики словно по стойке "смирно" вытягиваются. Женщина сторонится, пропуская носилки.

— В смотровую её. Остальные свободны.

Мужиков как ветром сдувает. А я? А мне куда? Эй, люди добрые, хоть переночевать пустите!

— Что мёрзнешь? Заходи!

— Спа… — и прикусываю язык, увидев, что приглашение относится не ко мне. Женщина склоняется над моим собакиным.

— Иди сюда, храбрая псина. Дай-ка я тебя посмотрю.

Тонкие пальцы тщательно проминают собачьи бока, живот, обследуют голову, лапы. Напоследок суют в пасть что-то вкусненькое.

— Ну, хвост здоров, и так видно, вон как молотит. — Ведунья усмехается. — Умница, да ещё такой редкой породы. — Не оборачиваясь, бросает: — Может, всё-таки пройдёшь? Я на ночь запираю.

Это уже мне, что ли?

Зайдя из темноты в ярко освещённую комнату, временно слепну. За мной скрипят, прикрываясь, двери, гремит замок.

— Располагайся, отдыхай. Буду не скоро.

Хозяйка исчезает в двери напротив.

Отдыхай?

Это ничего, что я тут у вас недавно кого-то приколола? Это ничего, что по улицам бродят динозавры? Это ничего, что все вы взялись невесть откуда и неизвестно зачем на мою больную голову? И вы предлагаете мне всего-навсего отдохнуть?

Можно я вам ещё много чего выскажу?

Нора, удовлетворённая вниманием чужой тёти, уже растянулась на пёстром тряпичном коврике и вывалила язык. Ей было… ничего. Хозяйка рядом, тепло, мягко, — что ещё надо? В изнеможении опускаюсь на деревянный диван. Точь в точь как у моего деда в деревне, и такой же жёсткий. Этих диванов тут вдоль стен стоит несколько, а есть ещё стол, пара стульев и узенькая кушетка. Если рядом смотровая, то здесь явно что-то вроде приёмного покоя.

На диванах раскиданы кожаные подушки. Я собираю их для себя все.

Потом нахожу в углу мелкую фаянсовую раковину, один в один — как в наших больницах, и отмываюсь, как могу. Покосившись на хозяйское полотенце, решаю не церемониться: раз собаке здесь больше рады, чем мне, то для неё и полотенца не пожалеют. Намочив льняную ткань, обтираю Нору от ящеровой крови и кое-как даю напиться из горстей. Рукава ветровки промокают до локтей, поскольку, забывшись, я сразу не сообразила её снять. Приходится закинуть куртку на спинку одного из диванов, для просушки.

— Как же так, Норуська, — говорю растерянно, — я тебе второй раз за сегодня морду отмываю… От крови, между прочим.

И тут у меня начинают слипаться глаза. Чёрт его знает, может, шок, может стресс, может, всё сразу наложилось, но только чувствую, что если не засну немедленно, то умру на месте. Так… Главное, Нора никуда не денется из закрытого помещения. Судя по встрече, её уж точно не выгонят. А выход мы завтра найдём. Непременно. Вот только девочки мои будут волноваться…

Ничего, они уже большие. Случалось оставаться одним по несколько дней, когда меня в командировки засылали, не пропадут и сейчас. Я постараюсь здесь долго не задержаться. Должен же быть где-то выход!

Спать.

Сбрасываю на пол подушку для Норы, стаскиваю, не глядя, кроссовки и тюкаюсь ничком в скрипучую кожаную горку, подавшуюся подо мной. Спать.