Глава 6

— Друг мой, это лишнее. — Сэр Майкл останавливает Васюту, который собирается вновь опустить Чёрта на колени. — Вы и без того достаточно долго сдерживали своего красавца. Мы с Иоанной справимся.

«Мы…» Настаёт мой черёд расправить плечи. При Васюте я почему-то ощущаю себя чем-то вроде трофея, хоть и долгожданного, а вот голубоглазый паладин одним словом зачисляет меня в команду и сразу даёт мне ощутить свою значимость. Почему?

Муромец и бровью не ведёт, однако подъезжает со мной, драгоценной, ближе к сэру. Паладин ловко прихватывает меня за талию, будто ежедневно только тем и занимается, что ссаживает с сёдел прелестных дам. Впрочем, может, так оно и есть, я ведь, в сущности, ничего о нём не знаю. Может, у него куча сестёр, знакомых и обожательниц…

— Иоанна, руки мне на плечи, смелее, и спрыгивайте, я поддержу.

Оказывается, таким образом слезать с лошадиной спины вовсе не страшно, хоть и высоко. Нужно всего лишь соизволить сползти вниз, а там тебе и прыгнуть-то не дадут, а заботливо перехватят, снимут, слегка прижав к надёжной груди, и бережно опустят на землю. Мне вдруг страстно хочется очутиться в веке девятнадцатом, каждый день разъезжать на лихом жеребце, в дамском седле, и не в теперешних джинсах, а в настоящей амазонке, чтобы развевались юбки и длинная дымчатая вуаль, чтобы меня подсаживали, снимали, сдували пылинки… Красивое время. Изящные хрупкие дамы. Рыцарственные мужчины.

Впрочем, не об эпохе я тоскую — гнетёт меня недополученное когда-то…

Кажется, я замечталась. Чёрт шумно пыхает мне в ухо, Васюта вздыхает откуда-то с высоты.

— Всё в порядке? — тихо спрашивает сэр Майкл. Опять он считывает с моего лица куда больше, чем я думаю. — Может, вы всё-таки переоденетесь? Сегодня мы увеличиваем дистанцию, поэтому должен предупредить: без поддерживающей ауры вам придётся трудно. Ну, хорошо. Кстати, Васюта, с каких это пор у вас новый пёс?

Новый пёс? Прослеживаю за направлением его взгляда — и не верю своим глазам. Откуда здесь, в этом мире, ещё один лабрадор? Да ещё такой красавец, тёмно-палевый, в рыжину, шерсть почти как у золотистого ретривера — настолько густая, что крупными волнами идёт. Добродушный, как все представители его породы, улыбается, вывалив язык, глаза лукаво закашиваются. А хвост молотит, не переставая, не ровён час, кто сзади пройдёт — вот получит по коленкам!

Моя скромница, поколебавшись, идёт встречать гостя. Она, хоть и робка с чужими, но по натуре своей общительна, и потому встреча с себе подобными для неё настоящий праздник, а уж если выпадет случай порезвиться в компании — это апофеоз собачьего счастья. К тому же, новый друг, возникший на горизонте — не какой-то мелкий фоксик или мопс, йорк или ши-тцу, а свой, братец-лабр, такого не помнёшь случайно и не затопчешь!

Но тут Хорс, как хозяин двора, решает вставить веское слово. Грозно рявкнув, топорщит шерсть дыбом и сразу кажется вдвое толще. Глаза наливаются кровью. Я хватаюсь за сердце и не знаю, к кому бежать: его ли сдерживать или пришлого, порвут же! Однако сэр Майкл удерживает меня на месте.

— Подождите-ка, — говорит с неподдельным интересом, — это любопытно… Давайте посмотрим, что будет дальше.

Странно: паладин, оплот справедливости и порядка, спокоен и выдержан, Васюта не шелохнётся там, у себя, на верхотуре, даже Чёрт равнодушен; одна я дёргаюсь. Тем временем чужак целеустремлённо, как таран двигается к боевому псу, а тот уже напружинился для перехвата. Я закрываю глаза, чтобы не видеть предстоящей расправы, но сэр Майкл ободряюще похлопывает меня по плечу.

— Смотрите смело, Иоанна. Бойни не будет.

Да?

Хорс замирает этакой лохматой глыбой, и я даже слышу скрежет, с которым убираются назад в подушечки лап железные когти; пёс делает несколько резких вдохов и… почтительно отступает. Новенький хладнокровно его минует, направляясь прямо к Норе. И та, наконец, срывается с места.

В полном обалдении я смотрю на пляску лабрадоров: они сшибаются грудь в грудь, словно кони, скачут, описывая круги, размахивают на бегу ушами и едва ли не взрывают лапами землю. Они, шутя, покусывают друг друга, отскакивают, притворно рычат и снова улыбаются. Бедлам, да и только. Терпение моё лопается.

— А ну-ка тихо! Нора, фу! Ты-то хоть прекрати!

Бесполезно. Если лабруха распоясалась, унять её — всё равно, что попытаться остановить поезд.

Не сразу, но парочка угомоняется, причём пример подаёт чужак, усевшись сам. Весело зыркает синим глазом и протягивает мне лапу для приветствия. После представления, устроенного недавно Чёртом, меня не удивило бы, заговори пёс человеческим голосом, тем более что эти очи, пронзительно синие, я видела не далее как вчера, при знакомстве с молчаливым спутником Амазонки.

— Э-э… Доброе утро, Аркадий, — я почтительно пожимаю лапу. Он уморительно заламывает брови: мол, как вы догадались? — Между прочим, голубые глаза бывают только у чёрных лабрадоров, а у вас они вообще синие, не в масть. Нарочно не меняете?

— Это влияет на зрение, — поясняет сэр Майкл. — Иначе окружающий мир виден в чёрно-белой гамме, в то время как желательно сохранять полноту человеческого восприятия. Приветствую, сэр Аркадий. Не желаете составить нам компанию?

Пёс — даже не знаю, можно ли так его теперь называть — желает, и, по-видимому, не один. Выразительно поглядывает на мою подопечную, на меня.

— Да без проблем, — отвечаю на немой вопрос. — Что же ей дома сидеть в четырёх стенах, пусть идёт с нами!

Спохватившись, оглядываюсь на Васюту: а моя прогулка с сэром вписывается в его планы? У меня из головы вон, что я собиралась вовсе не общаться с паладином, дабы лишний раз не раздражать нанимателя. Но Муромец, похоже, задет не этим, а потерей всеобщего внимания. Свистом он подзывает Хорса, раздражёно хлопает рукавицей по Чёртову боку — рядом мол! Нахмурен… Господи, ну как дитя малое. Сейчас уедет разобиженный и снова нырнёт в депрессию, а мне — за ним по пятам бегать, мириться!

— Минутку, — торопливо бросаю честной компании и спешу к Чёрту, уже его не опасаясь. Маню Васюту пальцем: нагнись, мол. Он неохотно наклоняется ко мне; встав на цыпочки, я обхватываю его за шею и быстро целую в щёку.

— И не вздумай больше прятаться, — говорю строго. — Из-под земли достану. Будешь тогда вообще на порожке ночевать.

У него в глазах пляшут прежние бесенята. Губы чуть дрогнули, будто сказать что намеревался, но вместо этого он лишь треплет меня по голове… как щеночка, честное слово… и улыбается. Хорошая у него улыбка, открытая, и, мне кажется, этот дружеский поцелуй в щёчку он воспринимает правильно — как знак окончательного примирения.

Он отбывает, умиротворённый.

— Так-то лучше, — говорю вслед.

Сэр Майкл подводит ко мне Лютика. А я… В отличие от паладина, должно быть, совершенно не умею читать на лицах, потому что теперешний его взгляд расшифровке не поддаётся.

— Что не так? — спрашиваю жалобно. — Вы же сами хотели, чтобы мы с Васютой помирились?

Сэр только вздыхает.

— Поговорим в дороге, Иоанна… Аркадий, присоединяйтесь!

Мы успеваем миновать оба Кольца, а он всё молчит, время от времени поглядывая на меня. Становится всё неуютнее.

— Сэр Майкл? — робко окликаю. Он, наконец, отзывается.

— Да, Иоанна, простите. Безусловно, я рад воцарившемуся миру, к тому же, вы так недвусмысленно подтвердили ваше прощение… Иоанна, меня беспокоите вы. Я ведь не только накладываю ауры, я вижу чужие. У вас без того было достаточно рукотворных блоков на сердечной чакре, но буквально с четверть часа назад вы поставили ещё один. Зачем? Это опасно: мешает току энергетики и приводит ко многим заболеваниям, достаточно тяжёлым.

Я в недоумении. Чего-чего, но такой постановки вопроса я не ожидала. Ладно, обвинил бы меня в легкомысленности, во флирте, но — какие-то блоки? Не мои ли воображаемые замочки на сердце он видит, часом? Вздор какой. Я их ставлю для самоуспокоения — и тут же забываю.

— Это не более чем психологическая заморочка, — оправдываюсь, впрочем, не так уж уверенно. Кто знает, может, в этом мире привычные действа проявляются по-другому? — Помогает… отвлечься и перевести мысли в другое русло. Причём здесь какие-то блоки?

Он вопросительно поднимает бровь.

— В таком случае, Иоанна, соблаговолите объяснить, из какого русла вы переводили свои мысли совсем недавно? Между вами и моим другом нет даже намёка на флирт, не говоря уже о большем, так чего же вы испугались? Вы словно заранее дистанцируетесь, замыкая сердце от малейшего проявления чувств, а ведь ему больно.

От участия в его голосе мне немедленно хочется разреветься. Я отворачиваюсь.

— Я жду, — говорит он суше. — Это не праздное любопытство, леди.

Выискался психотерапевт на мою голову!

— Я не хочу дальнейшего развития наших с Васютой отношений, — говорю наконец. — Мне это не нужно. Через несколько дней меня здесь не будет… — Судорожно сглатываю и нахожу в себе силы завершить: — Я ведь уже не вернусь, при любом исходе Финала. Расставание — это больно, вы, должно быть, сами знаете. И если я позволю себе увлечься, то слишком много боли причиню и себе, и Васюте. Я же вижу, какой он: если прикипит, то намертво.

— Вы не хотите делать больно ему? — уточняет сэр Майкл.

— Ну конечно, — я закипаю.

— А себе?

— Причём здесь я? Я — сильная. Справлюсь.

— Не сомневаюсь. А предыдущие блокировки — тоже оборванные отношения? Связаны с мужчинами, которых вы пожалели?

— Сдались вам эти мужчины! — возмущаюсь шёпотом. Повышать голос не хочется, улица довольно людная. — Не нужны они мне! — И, чтобы избежать дальнейших вопросов, признаюсь, скрепя сердце: — Ну да. Я же не обсевок какой-нибудь в поле, были у меня… увлечения. Вот только пустые все. Не хотелось отчима дочкам приводить, иной раз лучше без отца, чем с чужим человеком, а такого, чтобы нам всем ко двору пришёлся, не встретила. Вот не встретила и всё тут.

— Допустим. Хотя при безболезненном расставании блоков, подобных вашим, не ставят. А отца ваших детей вы тоже жалели? За что, хотел бы я знать?

— Нет, — У меня вдруг пересыхает горло. И отвечать не хочется, но почему-то не могу я увиливать. — Не жалела. Просто забыла. Я была слишком зла на него. Я сказала себе, что ни он, никто другой больше не заставят меня плакать. Это был даже не блок, это… Я просто отсекла ту часть жизни.

В глазах паладина не праздное любопытство, а искреннее сострадание. И только потому до сих пор не свернула разговор на болезненную тему. А может, мне просто нужно выговориться, потому что слишком уж долго сдерживала я в себе эту боль, под семью навешанными на сердечную мышцу замками.

Рыжий лабрадор хмуро притормаживает. Демонстративно обойдя Василька, переходит на мою сторону, тем самым показывая неодобрение.

— Простите, Аркадий. Иоанна, прошу извинить, что бережу ваши раны, но это необходимо. Считайте это профессиональным долгом. Я пытаюсь донести до вас мысль, что ваш многократно усиленный энергетический блок опасен. Да, поначалу он себя оправдывает, заглушает горечь от потерь, но надолго ли? Вынужден задать ещё один вопрос: если прямо сейчас я попрошу вспомнить человека, заставившего вас впервые применить этот ваш так называемый психологический трюк, сможете ли вы сделать это без обиды и сожаления?

Я упрямо сжимаю губы. Сэр Майкл качает головой.

— Не лгите хотя бы себе, Иоанна. Вам по-прежнему больно.

Если бы он знал, как! И охота ему меня так растравливать?..

— Больно, — печально повторяет он. — Не смотря ни на что. Может статься, что в ближайшем будущем вам понадобятся все внутренние резервы, но они, увы, пока что блокированы. Вы будете расти, это неизбежно в нашем мире, развиваться, как маг или воин определённой специализации, но в вашем развитии пойдёт перекос — опять-таки, из-за сбитого энергопотока. Последствия могут быть фатальными. Иоанна, дорогая, снимите блоки, найдите в себе силы простить своих обидчиков, и вам самой станет легче.

Мне нечего ему ответить. Я упорно рассматриваю стелящуюся под копыта Лютика мостовую с редкими травинками меж булыжников. Нора, притихнув, трусит рядом и исподлобья на меня поглядывает: ничего не случилось? Чует, что у хозяйки кошки на душе скребут.

А та самая сердечная мышца, предмет обсуждения, вдруг начинает активно ныть и взывать к состраданию. Обеспокоенно глянув, сэр наклоняется с высоты Василька и кладёт руку мне под левую лопатку. От его ладони исходит успокаивающий жар.

— Простите, дорогая. Не нужно было затевать этот разговор. Простите.

Может, вы и правы, дорогой сэр, и надо бы последовать вашему совету, но… Сказали бы вы ещё заодно, как их снимать, эти блоки? К тому же, дело сделано, замки заперты, ключи выброшены, и возвращаться к ним — опять себя мучить.

Помолчав немного, он продолжает:

— Знаете, Иоанна, мне ведь по долгу службы приходилось бывать и на полях сражений, и в госпиталях, и я повидал немало страданий, несравнимых с сердечной болью. Душевную муку можно облегчить молитвой или работой, но от собственного тела не убежишь. Мы, паладины, хорошие целители, но далеко не всесильны; горше всего чувствовать собственное бессилие, когда на твоих глазах навсегда уходит близкий человек, уходит тяжело, в муках. По сравнению с этим…

Вы правы, дорогой сэр.

Мой отец уходил таким образом бесконечных четыре месяца. Тяжело и в муках.

Трижды в день я ставила ему уколы, между ними он кое-как перебивался таблетками. Ему приходилось ежедневно, еженощно терпеть боли в спине, лишь иногда проваливаясь в кратковременный сон: это когда я уже стала смешивать промедол с димедролом в куда больших дозах, чем советовал врач, лишь бы папа хоть немного поспал. Словно лежишь на раскалённой жаровне и — самое страшное — отползти не можешь, тебя всё жжёт и жжёт, сказал он однажды. Это был единственный раз, когда он пожаловался.

Боль, которая всегда в тебе. И ни просвета, ни надежды, только приближающийся провал могилы. Мои замочки-заморочки по сравнению с этим — ничто.

— Я… подумаю над тем, что вы сказали, — отзываюсь, наконец. — Обещаю.

Мой дорогой сэр кивает. Понял ли он, что меня проняло всерьёз, или просто решил, что хватит на сегодня поучений — останется для меня загадкой.

Случайно или нет, но мы шествуем знакомым мне маршрутом и сейчас проезжаем как раз мимо Галиного дома. Нора суётся было на дорожку, вымощенную жёлтым кирпичом, но рыжий покровитель строгим рыком её одёргивает. Смущённый собакин возвращается в строй, а я с невольным уважением кошусь на друида. Вот чего мне не хватает в воспитании — так это дисциплины, все из меня верёвки вьют, даже Нора. Хорошо, что профессиональные собачники не видят, сколько шалостей попускается этой прохиндейке, а не то всыпали бы по первое число нам обеим. Наконец-то нашёлся и для лабрушки авторитет!

Паладин отвлекает моё внимание.

— Вы давно виделись с Галой? Помнится, на днях вы собирались её навестить.

Морщу лоб. Ах, да, он же присутствовал на маленьком концерте, когда я во всеуслышание заявила: хватит, братцы, мне давно пора к подруге заглянуть, а я тут с вами распеваю. Запомнил, значит. Минуточку. Он уже второй раз упоминает о знакомстве с ведуньей. Повязаны они тут все, что ли?

— Позавчера, — отвечаю на его вопросительный взгляд. — И больше не пришлось. Она просила её не беспокоить в ближайшие дни.

— Так и сказала? — Сэр Майкл задумывается. — Тем не менее, надо бы навестить её на обратном пути. Я слышал, у неё появилась пациентка?

Да это же о нём говорила ведунья, намекнув, что для моей «крестницы» нужен специалист более высокого уровня! Шею-то он мне… не могу сказать, что в считанные минуты поправил, у меня тогда ощущение времени пропало напрочь, но всё равно, это ж маленькое чудо, а паладины, надеюсь, способны и на гораздо большее. И если поначалу я из чувства женской солидарности собиралась упросить сэра повременить с визитом, то сейчас энергично киваю. Конечно дорогой сэр. Депрессия депрессией, но и сама Гала будет рада вас видеть. Да кто может быть вам не рад, покажите мне этого человека?

Вдруг начинает ощутимо ныть поясница: как-никак, я в седле уже достаточно долго. Пожалуй, погорячилась я, отказавшись от костюма с лечебным эффектом… Терпеливо вздохнув, паладин касается моего плеча, и сразу же меня плотно обнимает голубоватая дымка. Похоже, в этот раз я вижу не отдельные всполохи, а целиком ауру; означает ли это, что, как обещал сэр, мои способности уже потихоньку растут?

— Как вы догадались? — спрашиваю растерянно. Он лишь улыбается.

— Я оставлю её до вечера. У вас впереди занятия с Васютой, а он, скорее всего, начнёт увеличивать нагрузку, так что поддержка вам пригодится.

Благодарно дотрагиваюсь до его ладони, затянутой в перчатку, в ответ он бережно пожимает мои пальчики.

Позволив собакам вдосталь нагоняться на лугу, мы заворачиваем обратно. Возле дорожки, вымощенной жёлтым кирпичом, сэр Майкл вновь останавливает Василька.

— Дорогая леди, прошу меня извинить, но по некоторым причинам я бы хотел встретиться с нашей общей знакомой один на один. К тому же, может возникнуть необходимость задержаться, а я не хотел бы сбивать вас с вашего распорядка. Вы не будете в претензии, если на обратном пути в качестве сопровождающего выступит Аркадий? Будьте уверены, он сможет вас защитить и в нынешнем своём обличье, и в традиционном.

Ох, дорогой сэр… Не так давно, пытаясь подстроиться под велеречивого дядю Жору, я чуть язык не сломала. Придётся привыкать изъясняться столь же изысканно и куртуазно, дабы не позориться перед вами. Только не очень-то у меня пока получается.

— Сэр Майкл, с такими провожатыми я доберусь до дома без происшествий, будьте уверены. Да что со мной случится белым днём? Не беспокойтесь.

Лабрадоры чинно занимают места по бокам Лютика: принимают пост. У моей изнеженной и разбалованной красотки верхняя губа время от времени приподнимается, демонстрируя великолепный прикус, стойка не хуже, чем у боевого пса, глаза умнющие, без малейших признаков лукавства — одним словом, достаточно внушительный вид. Аркадию за неполный час удалось достичь эффекта, над которым я безрезультатно билась два года.

Наш дорогой сэр откланивается, унося в глазах некую долю вины, но я не в претензии за то, что «меня не взяли». У местных взрослых дядей и тётей могут быть разговоры, не предназначенные для ушей новичков, а мне и своих забот хватает. В сопровождении почётного эскорта благополучно достигаю Васютиного дома.

Муромец, покусывая травинку, сидит на крылечке, и у меня отчего-то ёкает в груди: неужто поджидал всё это время? Он ссаживает меня с седла и подозрительно долго не отпускает. С замиранием сердца жду, что будет дальше, но тут раздаётся собачий визг.

Сэр Аркад всё ещё в облике лабрадора зализывает Норе бёдрышко. Дама обиженно поскуливает, но не сбегает.

— Ничего себе, — только и могу вымолвить. — Э-э… Аркадий, это как понимать? Ах, вы же сейчас не можете ответить? Уж будьте добры, когда заговорите — объяснитесь, с чего это вы так разыгрались?

Васюта поглаживает меня по плечу, словно собираясь о чём-то напомнить.

— Ой, — спохватываюсь, — у меня же тесто, между прочим, на подходе! Сбежит ведь!

И сама сбегаю на кухню: в мою тихую заводь, маленькое царство, где никто не посмеет лишний раз потревожить, где можно укрыться и подумать. Хорошенько подумать над всем происходящим. Вымешиваю как следует тесто, не торопясь, вдумчиво, сил не жалеючи, в общем, тяну время, чтобы подольше во двор не выглядывать. Но не вечно же его месить! Присыпаю мукой, накрываю бадью чистым полотенцем и оставляю выхаживаться во второй раз.

— Ну? — заглядывает в окно Васюта. В голосе явная досада. — Управилась? Пошли на стрельбище.

Н-да. Лирически-романтическая часть закончена. Началась работа.

Лук сегодня кажется мне легче. Без напряга я всаживаю первую же стрелу в центр мишени — должно быть, случайно, и уже не Ян подаёт мне стрелы, а я сама на ощупь вытаскиваю из колчана очередную. Накладываю на тетиву, прицеливаюсь…

И в замешательстве опускаю оружие.

— Что не так? — зависает надо мной Васюта. А я растеряно промаргиваюсь и на всякий случай тру глаза. Смотрю опять. Почему-то при моих-то минус трёх диоптриях я замечательно вижу вдаль, вплоть до того, что различаю пятнышки на оперении стрелы. Васюте хватает нескольких секунд, чтобы понять, в чём дело.

— А как ты думала — с паладином вожжаться? — ворчит он, и я опасливо поглядываю: не камушек ли это в огород сэра Майкла? Но нет, вроде бы мой учитель настроен добродушно. — Что ж ты думала, он тебе зрение не подправит просто так, по доброте душевной? Это у него запросто… Присмотрелась? Продолжай. Не выцеливай, легче.

Не выцеливать — значит, не смотреть на цель слишком долго и пристально: руки устают, взор туманится. Удерживая первую стрелу взглядом, вновь накладываю следующую на тетиву и аккуратно вклиниваю одна в одну.

— Ещё, — говорит Васюта. — Стойку не забывай.

Стойка мне сегодня даётся сама собой. Третья стрела расщепляет предыдущую. Я снова опускаю лук, на этот раз — в недоумении. Да не может быть! Я ли это? Невозможно стать снайпером за каких-то два занятия!

Со стороны полуоткрытых ворот раздаются одобрительные возгласы и хлопки. Это Лора аплодирует. Она въезжает во двор на невысокой белой лошадке и смотрится весьма колоритно — в настоящем ковбойском костюмчике с бахромой, с лассо, притороченным к седлу… Между прочим, не боком ездит, но по мужски, а вот сэр отчего-то упорно сажает меня именно в дамское седло. Надо будет спросить, почему… Аркадий рядом с подругой, уже в родном обличье, когда-то успел перекинуться. Смущённо улыбается, но показывает мне в знак одобрения большой палец.

— Молодца, — говорит Лора, — на глазах растёшь. Не надумала ещё ко мне?

Васюта неодобрительно крякает.

— Ты нарукавник-то сними, Ваня, — размеренно говорит мне, а сам в упор смотрит на амазонку. Странная просьба во время занятий, однако, он здесь старший, ему видней. Не успеваю стащить кожаный нарукавник, как Васюта защелкивает вместо него широкий бронзовый браслет. Тот смыкается удобно, как специально подогнан, и что самое странное, хоть и скользит по руке свободно, когда Муромец двигает его для пробы вверх-вниз, но словно прилипает к тому месту, где его зафиксируют.

— Вот так, — с удовлетворением говорит мой наниматель. Словно и для себя, и для кого-то ставит железную точку. — Носи и не сомневайся, всегда будет там, где нужно. Надо будет — и чужую стрелу сам отобьёт.

Лора с досадой пристукивает кулаком по столбице ворот.

— Опередил таки, медведь!

Васюта хмыкает.

— А то я не понял, зачем ты тут! Переманить хотела?

— И что это значит? — Это уже я грозно встреваю, пытаясь одновременно расцепить половинки браслета. Не поддаётся.

— Окольцевали тебя, голуба, — поясняет Лора с лёгким сожалением. — Ясно показали другим кланам, и мне заодно, чтоб на тебя не зарились. Вася, ты же зарекался учеников брать!

— Браслет — это знак от Наставника, — дополняет Аркадий. — У кого-то браслет, у кого-то — кольцо… Госпожа Ванесса, я хотел бы объяснить то небольшое недоразумение…

Я спохватываюсь.

— Вот-вот объясните! Я, понимаете ли, доверяю ему самое дорогое, что от прошлой жизни осталось, а он кусается!

Лора хватается за сердце.

— Он тебя укусил? — И недолго думая, замахивается отвесить друиду плюху. Тот привычно уворачивается.

— Ло, прекрати! Да не её, а Нору! Всего лишь прививка!

В который раз за день я теряюсь. Что за прививка?

— Мало ли, клещей нахватает, — поясняет Аркадий, — у них сейчас самый сезон. Не могу же я отпустить собаку в дорогу непривитой! У меня в крови иммунных тел — полно, они и со слюной хорошо передаются, вот мы лапу-то и зализали как следует. Иммунитет к местным кровососам обеспечен.

— Лапу они зализали, — повторяю в смятении. — А если меня саму клещ укусит? Или я просто заболею в дороге, что тогда?

— Так к тому времени Майкл с вами наверняка поделится. С его-то лечебной аурой бояться нечего.

— Поделится? — Я откровенно туплю.

— Васюта, пень, ты что, ничего не сказал? — Лора ловко соскальзывает на землю и, уперев руки в боки, окидывает Муромца негодующим взором. — Используешь её тут, как домработницу, и даже не удосужился просветить до конца! Ну, мужики, вечно они всё на самотёк пускают! Дорогуша, — Лора берёт меня за локоть, игнорируя насупленного хозяина. — С этими мужчинами каши не сваришь, дай-ка я тебе объясню сама. — Она отмахивается от оборотника, пытающегося вставить словечко. — Мы не просто от нечего делать с вами, с новичками возимся. Мы — Наставники, — строит нарочито надменную физиономию. — И не просто мастера в своём деле, а можем и поделиться, с кем захотим. Если очень захотим, конечно. Не веришь? Ты вон за два-три занятия одолела столько, что другой и за месяц не сподобится. Обидно признать, но этот дурень постарался на славу. И не переживай, дорогуша, — Лора хлопает меня по плечу, — думаешь, ты теперь ему всем обязана? А вот и нет. На пустом месте Дар не приживётся, только если для него фундамент есть. Вот Вася его в тебе и разглядел, остальное уж при наших способностях дело нехитрое.

— И сколько же вас, Мастеров?

— В ближайшем окружении… — она хитро улыбается. Тычет пальцем в себя, Аркадия, Васюту. — Присчитай сюда и сэра тихушника, и Галу, и ещё одного типа, ты его пока не знаешь, но, может статься, он тебе и не понадобится. Наставников должно быть не больше двух, иначе навыки не приживутся, законфликтуют. А что Аркашка здесь крутится, не обращай внимания: это он не к тебе, а к собачке твоей сам набился.

— А что это Хорс от него так попятился? Пуганый, что ли?

— Так я ж и его и обучал, — скромно поясняет друид, — он не пуганый, просто старшим меня признал.

— А со мной, значит, решили поделиться, — задумчиво говорю. — А с чего…

— Наговорились? — внезапно вмешивается Васюта. Что-то он опять не в духе. Лора примирительно вскидывает ладони.

— Всё-всё! Уходим!

— К обеду пожалуйте, — бурчит он, уже мягче. — Ждём.

И снова лирическая часть заканчивается. Он гоняет меня безо всяких сантиментов, разбирает ошибки, иногда правит стойку, увеличивает дальность стрельбы, посылает вытаскивать стрелы — сам уже до этого не снисходит. На моём счету уже не мене полусотни выстрелов, и в который раз я поминаю добрым словом сэра Майкла. Не будь его целительной ауры — ох, меня бы сейчас ломало.

И ещё одну ауру замечаю внезапно. Такая же сияющая дымка, только не голубоватая, а огненного оттенка, обустроилась на Васютином подарке.

От тепла моего тела браслет нагрелся, я его практически не ощущаю. Интереса ради я иногда слегка его сдвигаю на руке, то к локтю, то к запястью, но при стрельбе он вновь оказывается именно там, куда бьёт тетива.

— Не балуй, — строго говорит Васюта при очередной моей попытке, и хозяйским жестом поправляет браслет. — Не для того он. — И не торопится снять свою лапищу. На миг зависаю в его тёмных глазах… и вдруг чувствую, что неудержимо краснею. Мы поспешно отстраняемся друг от друга, словно школьники, застуканные на горячем.

Он смущённо отводит взгляд.

— Ладно. Хватит на сегодня. Иди… хозяюшка.

***

Во время обеда Лора бесцеремонно втискивается между мной и Васютой: надо же девочкам посекретничать, а где ещё? И когда? Но между разговорами умудряется лопать в три горла; ни за что не подумала бы, что у женщины может быть такой волчий аппетит, но, к стыду своему, и сама с трудом сдерживаюсь, чтобы не выскочить за рамки приличий. Жрать хочется — спасу нет, даже стыдно.

Лора вдруг отрывается от разговора с Муромцами о каких-то неизвестных мне мастерах по металлу, и ощутимо лягает меня под столом.

— Ты вот что, мать, бросай все эти церемонии. Хватай, сколько влезет, лишнего не наешь, даже скинется. Мышцы у тебя нарастают, им белок нужен. Да что жмёшься-то, я же вижу… — И щедрой рукой наваливает мне на тарелку очередную горку каши с мясом. — По себе помню. Ты на мужиков посмотри, думаешь, они от пеших прогулок так оголодали, наворачивают? Со стрельбищ, как и я, или с поля, сами рубились либо молодёжь натаскивали. Тут как полопаешь, так и потопаешь, лишних калорий не бывает, так что — ешь, кому говорят! Авось потом всё в норму войдёт. И к медведю-то своему присмотрись, грех упускать…

Переход на другую тему до того неожиданен, что я чуть не давлюсь.

— Что вы все меня сватаете? — откашлявшись, шепчу ей сердито. — Что ты, что Гала… Сговорились, что ли?

Лора делает большие глаза.

— Гала? С чего бы это? Ну, у неё свои заморочки, она из всей нашей команды к Васе-то больше всего неравнодушна, разве что ещё к Ма… Впрочем, тебе это не интересно. Я к чему речь веду: ты ведь женщина одинокая, изменять никому из того, кто дома остался, не изменишь, ежели что… Да брось ты, в самом деле, я же не сводня какая, просто коли наметится у вас — не теряй времени, мой тебе совет, такого случая-то может уже не представиться. — Взгляд её на миг затуманивается. — Знаешь, а я вот иногда думаю, что, ежели б я его в своё время захомутала? Да не смотри так, не слышат они ничего, когда дела свои обсуждают. Не бойсь, не сошлись бы мы с твоим, даже не встреть я Аркашку. Два медведя… — она неожиданно фыркает, — в одной берлоге не уживутся. Хотя, — она заговорщически подмигивает и наклоняется к моему уху, — до сих пор гадаю, что же я потеряла? Поделись, если что узнаешь этакого.

Уши мои загораются. Она дружески обнимает меня за плечи: да всё нормально, подруга, просто хочется посплетничать о своём, о женском… Не могу я на неё сердиться. В смущении отворачиваюсь, краем глаза отслеживаю Нору. Железной волей Аркадия прикорм со стола жёстко пресечён, а нам с Васютой нашлёпано по рукам и сделано строгое предупреждение. Лабрушка ничуть не обиделась и до сих пор сидит смирнёхонька, не сводя влюблённых глаз с оборотника. По сравнению с прочими богатырями он, кстати, кажется худеньким подростком, но сила в нём таится недюжинная, я ж чувствую, и за столом он от прочих едоков не отстаёт. Видать, перекидывание в чужую личину отнимает энергии не меньше, чем учебный бой.

И он когда-то смог договориться с гарпиями? Ладно, Нору он за полдня приручил, но ведь это — лабрадор, у них агрессия отсутствует генетически. Но гарпии?

Аркадий перехватывает мой взгляд и застенчиво улыбается. Лора тычет меня локтем в бок.

— А здорово он для тебя Чёрта усмирил! И всего-то пару слов на ухо пошептал, а тот как шёлковый… Не заглядывайся на моего красавчика, честно предупреждаю.

— Ты с ума сошла! Я ж ему в мамки гожусь!

— У него я — вместо мамки! — гордо заявляет она. — Ты не смотри, что он такой дохлый, ему лет может поболе, чем нам с тобой, просто внешне в этом возрасте застрял. А в постели-то… о-го-го! Зверь! Представляешь, — она снова шепчет мне в ухо, — может даже перекинуться…

Моя очередь лягнуть её под столом. Ещё немного — и я провалюсь на месте от стыда. Мне так и кажется, что все, абсолютно все — и Васюта, и его гости, и Аркаша с Янеком, и даже Хорс во дворе — слышат нашу фривольную беседу. Амазонка смотрит насмешливо, треплет меня по руке.

— Шучу-шучу, подруга. И мыслей не было — тебя в краску вгонять. А насчёт нашего первого разговора — подумай, я тебе советую. По крайней мере, будет что вспомнить.

Вздохнув, я наливаю ей морсу. Нет, она всё-таки неисправима.

— Угомонись! Есть тут и без тебя советчики.

Она недоумённо морщит лоб.

— А-а, — понимающе тянет, — это ж наверняка наш тихушник, сэр златокудрый? Молодец, правильно воспитывает. А он-то тебя ещё не окольцевал?

Я пребываю в недоумении, пока до меня не доходит, что «окольцевать» — это, как и в случае с Васютой, официально признать ученицей.

— Нет пока ещё. А должен?

— Всенепременно. Не просто так он вокруг тебя крутится. Ты, мать, какая-то недогадливая, честное слово. Это ж он, как джентльмен, ждёт, когда Васюта раскачается и первым тебя ученицей признает, чтобы поперёд друга не влезть, не обидеть… Слышь, хватит шептаться, давай-ка я тебе с посудой помогу, а там хоть поговорим нормально.

Мы выпроваживаем Яна с кухни: теперь это наша территория. Он вроде и не возражает.

— Соскучилась, — признаётся Лора, вытирая тарелки. — Знаешь, иногда охота заняться чем-нибудь таким простым… Видела бы меня сейчас моя прислуга — обомлела бы. У меня ж в доме все по струнке ходят, потому как мне нельзя руки портить грубой работой. — Я тем временем вываливаю из деревянной дежи на стол, обсыпанный мукой, окончательно подошедшее тесто. — Оставь и мне что-нито слепить.

Конечно, я тут же вручаю ей вторую скалку, фартук, несмотря на который, она тут же пачкается в муке по самые брови, донельзя довольная. Видела бы… нет, не прислуга, а видели бы боевые подруги, с каким упоением амазонка-Мастер ваяет из теста фигурки, в которых узнаются коняшка, птица, собакин. И, в общем, неплохо получается, хоть я-то надеялась, что мне помогут именно мелочёвку лепить, мне с ней нелегко бывает. Но раз человек старается, душу отводит… Замечаю только:

— Сделай тесто покруче, а то ведь расползутся, как начнут подниматься, и не узнаешь потом, кто где был!

— Без сопливых обойдёмся, — отвечает важно. — Будьте уверены: лепили мы пироги, лепили! Куда ставить-то?

Выделяю ей отдельный противень и плошку запаренного изюма с черносливом, и вот уже зверушки награждаются глазами, носами, конопушками. Красота, да и только.

Распахивается наружная дверь, и в кухню влетает встрёпанный Янек.

— Ты чего? — удивляюсь я. Он, смущённый, пытается бочком прошмыгнуть мимо нас в зал, а сам аж красными пятнами покрывается. Причина его странного поведения в полный рост высится на пороге, воинственно уперев руки в боки. Чтоб мне пропасть! Кустодиев, Васнецов и Суриков заработали бы по инфаркту, увидев эту диву красоты неописуемой, стати королевской, с косищей ниже пояса, глазищами в пол-лица… Даже Лора восторженно присвистывает. Нехилая девушка и не боязливая. Потому что, сразу видно, пришла разборки устраивать. Стоит, замерев, не хуже меня на тренировке, и только ветер снаружи чуть колышет подол лазоревого сарафана. И переводит озадаченный взор с меня на Лору, с Лоры на меня, видимо, гадая, кто из нас ей нужен.

Как хозяйка, начинаю первой я.

— Ну и что тебе здесь, голуба, надо? — спрашиваю миролюбиво. — Мальчика нашего зачем пугаешь? Ян, — это парню, — иди-ка, с мужичками посиди, тебе в бабские склоки лучше не влезать, а то зацепят ненароком.

А сама внимательно Ольгу эту рассматриваю. Поскольку вдруг понимаю, от кого наш мальчик мог так шарахнуться. Так вот ты какая… домогательница.

И своими уже неблизорукими глазами совершенно не в тему рассматриваю расшитые рукава на её рубахе.

Она, определившись, набирает в грудь воздуху. Сейчас начнётся…

— Ты проходи, Оля, не стой на пороге-то, — говорю ласково. — Гостям всегда рады. Пироги будешь с нами лепить?

Тут главное — из колеи противницу выбить, не дать ей по задуманному сыграть

Она раскрывает рот для ответа.

— С капустой пироги, — перебиваю я её, — с грибочками, с яблоками и изюмом. Ты какие больше уважаешь?

— С рисами, — неуверенно отвечает она. Глазами — хлоп-хлоп… Совсем растерялась. Ой, а годочков-то ей, хорошо если двадцать будет, а глазищи синие — совершенно наивные, дитячьи, как у давешнего Петрухи. Вот на мальца и запала, сама-то разумом ребёнок. Мои девахи так говорили, когда были маленькие: с рисами пироги… С кем тут связываться?

И энто дитё Васюта из дому попёр? Не разобравшись, хотя бы, по отечески?

— А-а, — тяну понимающе, — это мы можем. И рис есть, и яйца, и лук зелёный. Проходи, сейчас начинку сделаем. Теста у меня, видишь ли, много получилось, нужно куда-то девать.

Её первоначальный запал проходит. Пока она, не спеша, цепким взглядом окидывает поле деятельности, я тоже не теряю времени даром, пытаясь её просчитать. Пышненькое телосложение говорит о явной любви к пирожкам, булочкам и всякой прочей сдобе — это я по себе сужу, — а ловкие ручки с музыкальными пальчиками так и рождены для тонкой работы вроде фигурной защипки теста. И смотрит-то она с пониманием, оценивающе, и уже комок теста прижимает, дабы проверить — дышит ли, как подошло? И стрельнула взглядом на противень, почти заполненный Лориными творениями, даже головой качает — видать, ей такое в новинку. Хорошая будет помощница. Выделяю и ей фартук и скалку, выставляю кастрюльки с начинками, в общем — не даю ей и слова сказать.

— Маленькие да фигурные пирожки мы для себя заделаем, — поясняю, — а для мужичков, что к вечеру придут, на больших противнях цельные поставим. Уважаешь?

— Уважаю, — говорит. А голос-то приятный, низкий, прямо почти как у меня. Ещё немного — и заворкует. — У меня мама, пока жива была, любила такие делать, говорила, возни меньше. А вот мне нравится махонькие лепить…

Лора помалкивает, ухмыляясь — должно быть, ей интересно, чем всё закончится. Девушка-то до того хозяйственная, что, захлопотавшись, уже не помнит, зачем пришла. А я и не напоминаю. К тому времени, как отправляется в тёплое место на расстойку первый пирог с капустой, поспевает рис. Откидываем его, студим, добавляем рубленых яиц, лучку зелёного и колечками, специй. Смотрю, в азарт дева вошла.

Вот и хорошо; не станешь ты глаза выцарапывать тому, с кем из одной квашни тесто делила.

Забалтываю несколько яиц с сахаром, обмазываем ими Лорины фигурки и ставим в печь. Маленькие, быстро дойдут.

Пальчики у Ольги удивительно ловкие, и пирожки она ваяет ювелирно. Будь тут же рядом мои девочки — ей-ей, вдвоём не угнались бы… Поспешно заталкиваю воспоминание назад. Не время. Ставлю чайник.

В дверь со стороны обеденного зала озабоченно суётся Васюта: долго же он соображает, добрый молодец! В другой момент я бы и не прочь с ним побеседовать на воспитательные темы, но не при Ольге же! Не ровён час, со своей прямотой всё испортит. Грожу ему издалека кулаком, чтобы не вздумал заходить, а потом делаю успокаивающий жест: мол, справлюсь. Он отступает; к счастью, увлечённая делом, незваная гостья его не видит.

Да нормальная она… вон, с нерасплетённой косой ещё, видать, действительно, дева. Не поклёп ли на неё Васюта возвёл? Или, может, настолько нравственность племяшкину блюдёт, что поблазнилось — и раздул из мухи слона. Надо разобраться. Отправляем на выпечку Ольгин противень, и я завариваю чай. Заделываем второй пирог, с яблоками, изюмом и корицей, открытый. Лора накручивает жгутики, мы с Ольгой укладываем фигурную решётку, тоже отправляем расстаиваться. И скоро уже мирно пьём чай, втроём. Вот теперь можно и поговорить.

— Лор, посмотри только, кого к нам занесло, — говорю задушевно. — Ведь красавица, да? — Амазонка энергично кивает, рот у неё забит изюмом. — И хозяйственная, и умница-разумница, — продолжаю, якобы не замечая, как расцветает юная дева, заливаясь румянцем. — И нравом кроткая, чисто голубица. Вот кому невеста будет! — И тут же маков цвет на щеках красавицы сменяется бледностью, и глаза тускнеют. Видать, был жених-то девочка, да случилась какая-то драма… — Почто на мальчика нашего западаешь? На твоего бывшего похож? — спрашиваю в лоб.

Это всё моя способность подстраиваться под собеседника. Бываю я иногда и туповата, но если соберусь — получается у меня выйти с человеком на общую волну. Ляпну, как сейчас — и попадаю в яблочко.

— Все мы счастья хотим, — говорю, внезапно расстроившись. Жалко мне девочку. — И ты хочешь, так ведь? Приманить пытаешься, а оно бежит. Почему бежит, знаешь?

Смотрю в её широко распахнутые глаза — и смятение берёт. Что угодно ей скажи — поверит чистая душа, поверит, через всю оставшуюся жизнь пронесёт! Ох, Ваня — мой внутренний голос, кажется, даже хрипнет от волнения — аккуратней со словами-то, умоляю!

Краем глаза вижу, как Лора отставляет чашку и, сделав неуловимое движение, отодвигается вместе со стулом куда-то в сторону, будто не хочет мешать. Но это уже — на задворках сознания. Сейчас я почему-то сосредотачиваюсь на вышивке, что круговой свастикой, обрамлённой орнаментом, пламенеет на одном из рукавов девичьей домотканой рубахи. Ладинец…

Прекрасный оберег. Милость богини Лады призывающий — на женщин, девушек, девочек. Замужним — в супружестве помогает, учит, как мир в семье хранить, очаг беречь, детишек носить, да рожать, да растить. Незамужним — себя блюсти, красотой да умом цвести, суженого сыскать.

Вот с этим-то последним у нас и проблема.

— Вот и Ладинец у тебя на рукавах, — роняю. — Сама нашивала-то? Угу, сама. А зачем на обоих рукавах-то? Чтобы уж точно подействовал? Ну, что ж тогда удивляться-то… Погоди-ка минуту.

В моей новоприобретённой рукодельной шкатулке ножнички идеально подходят для распарывания негодных стежков. И нашлись даже крохотные щипчики, чтобы вытаскивать обрезки нитей.

— Поправим мы тебе судьбу, Олюшка, если хочешь, конечно. Хочешь? — Она истово кивает, отчего-то сдерживая слёзы. Что за драма в её жизни случилась, отчего жениха потеряла, ушёл ли, на другую променял, погиб — не знаю; но, должно быть, до сих пор она его в других ищет. Может, и в Яне увидала, потому и внимание оказывать стала, да хоть и робкое — а Васюта возьми и пойми неправильно.

— Не живи прошлым, девочка. Развяжись с ним. Кого встретишь — того и прими, каков есть, а прошлую любовь в нём узнать не пытайся. Просто прими… И не дёргайся, — предупреждаю. Но Ольга даже вскрикивает, когда с лёгким щёлканьем ножнички разрезают первый стежок на обереге. Неправильно нашитом. Не на той руке. Лишнем обереге.

— Слушай меня внимательно Оленька, — говорю, а сама ножницами — щёлк, щёлк… Да пинцетом ниточки время от времени подхватываю и на столе собираю. — Оберег никто сам себе не шьёт. Одно исключение — оберег Макоши. То ж его сама себе Обережница нашивает, чтобы от богини благословение получить, не для себя — для других работу делать. Не знала? Некому было тебе сказать, мамы-то нет… Сама себе оберег нашьёшь — до беды недалеко. Да и неправильно женскую силу вокруг себя выстроишь. Смотри, что получается: Ладинец из восьми лучей состоит, что против солнца направлены, так? А то, что он — обратный оберег, знаешь? На обратной стороне лучи по солнцу повёрнуты, а это уже Колядинец, мужской знак. Вот так и получается… — Дева заворожённо следит за тем, как растёт на столе пушистый комок из выдернутых красных ниток. — Вот и получается, что носит на себе девица благоволение не только Лады, но и Коляды, который ей рано или поздно суженого-то и притянет. А у тебя что получилось?

— Что? — выдыхает она. — Ванесса-свет, так нет у нас Обережниц, бают, уж с той поры, как Василиса к верхним людям ушла. Сказывают, был такой старец — Симеон, последний в этом мире оставался из Обережников, да только где он и как найти его? Вот я и… сама…

— Тихо, не реви. Всё поправимо. — Выдёргиваю последний инородный хвостик из переплетения льняных нитей. — Запомни: мы сейчас с тебя лишнее сняли. Два Ладинца — два Колядинца, так ведь? И что же это получается: двух суженых тебе сразу подавай? Не по закону это, сама знаешь. Тут любой Коляда руками разведёт да скажет: ты уж определись, Оленька, скольких суженных тебе нужно… Повернись другим боком.

Ольга послушно подставляет второе плечо. Но смотрит со страхом: а ну, как удумаю и этот Оберег спороть?

— Не бойсь, — ободряю, — сейчас лучше прежнего будет.

Подумав, вытягиваю из шкатулки белую и золотую нити. И тут словно кто-то толкает меня под руку. Не дрогнув, я срезаю с пряди, выбившейся из Ольгиной косы, несколько длинных волосков. И скручиваю их вместе с нитями жгутом. И…

— И не дёргайся, — предупреждаю снова.

Жгут тонок и легко входит в ушко штопальной иглы. Переплетение нитей у домотканого льна не слишком плотное, поэтому я без особого труда обшиваю оставшийся Ладинец белым с золотом. И ещё раз это делаю. И ещё. Пока оберег не оказывается заключённым в тройной концентрический круг. Хвостики жгутов сплетаю в небольшую косицу.

— Вот теперь он у тебя в замкнутом круге. В надёжном. Теперь всё по правилам. И коса-девичья краса тебе тоже пригодится. Это как жертва Ладе — за то, что по незнанию ошиблась с оберегами в первый раз. Всё, Оля, нет на тебе никакой вины. Живи спокойно, жди суженого, придёт непременно.

Тут ведь главное — что? Установка. Программа. Что сейчас в эту благодатную почву упадёт — то и прорастёт.

А суженые тут — хороши, сама видела. Плохого не встретит.

Ольга растерянно проводит ладонью по пустому месту на рукаве. А там — даже дырочек не осталось от вышивки. Я ж говорила — лён, структура рыхлая, да и работаю я аккуратно, без огрехов. Дева, на глазах хорошея, встаёт и… кланяется мне в пояс.

— Благодарствую, Обережница, — говорит тихо. — Век буду помнить.

И замедленно, как во сне, идёт мимо нас к двери.

Не идёт — лебёдушкой плывёт. Не девчонка разгневанная, что часа два тому назад к нам влетела — Царь-девица.

А я вдруг прихватываю полотенце и вытираю со лба градом бегущий пот. Спина у меня мокрая. В изнеможении опускаюсь на свободный стул.

— Пробило? — участливо спрашивает Лора. — Откуда знаешь эту науку?

— Увлекалась когда-то, — начинаю шарить по столу и натыкаюсь на кружку, что протягивает мне подруга. Горячий, очень крепкий, очень сладкий чай, прямо как тот, которым меня Ян не так давно отпаивал. Кипяток даже не обжигает. — Было дело, и прочитала много — в интернете же всего полно — и пошила. Хочешь, верь, хочешь, не верь, а если оберег шьёшь для кого-то конкретно — он так выматывает, потом неделю как варёная ходишь. Потому-то я с ними нечасто связываюсь. Надо же! — качаю головой. — Ни за что не подумала бы, что здесь мне это пригодится.

Лора бросает взгляд через окно во двор и вдруг подскакивает:

— Гляди, гляди!

Мы прилипаем к стеклу, я даже забываю об усталости; однако, стол нам мешает, поэтому бежим к двери. А во двор к нам уже заехали двое всадников, явно не из здешних завсегдатаев, в доспехах, в алых плащах, кони резвые под ними пляшут… Притиснули бедняжку Ольгу к забору и пройти не дают. Мы с Лорой в праведном гневе одновременно шагаем в дверной проём и застреваем, мешая друг другу.

В это время один воин цыкает на другого, спешивается. Прижав руку к груди, говорит что-то Ольге, видать, извиняется. Она пунцовеет, но глаз с обидчика не сводит, молодец. Тот берёт её за лапку, деликатно отводит в сторону и начинает задушевный разговор.

Второй чешет где-то в районе шлема — облом, мол, и подъезжает к крылечку.

— Может, сразу и в дом заедешь? — не стерпев, окликаю я строго. — Прямо с конём, чего уж там!

— О, хозяюшка! — он оборачивается к нам, поправляется: — Звиняйте, хозяюшки! А как мне Васюту найти?

— Гонец, что ли? — подозрительно спрашивает Лора. — Так одного хватило бы, с каких это пор вас по двое посылают? Заплутать боитесь?

— Воевода Ипатий в два места послал, так мы на обратном пути встретились. Решили хозяина здешнего предупредить, что воевода вечерком зайти может.

— Ступай, мы передадим, — отвечает Лора.

— Так я…

— Ступай-ступай, — она непреклонна. — Сказано — передадим. Будет ждать к вечеру. Да предупреди своих головорезов, чтобы не выражались тут и сильно не пили, могут быть дамы… Дамы, а не девки, понял?

Тот аж вздрагивает от грозного оклика.

— Всё понял, хозяюшка.

— Свободен. И дружка своего забирай, нечего ему там девушке зубы заговаривать, чай, на службе.

— Ты что? — шиплю я. — Пусть поговорят!

— А ничего, — твёрдо отвечает она, — нечего дисциплину разлагать. Пусть чин чином свиданку назначает, а не любезничает в рабочее время. Так пойду Васюте передам, что нужно.

На входе в зал она оборачивается — и очень уж пристально на меня смотрит. Словно впервые видит.

— Обережница, значит?

Зачищаю следы девичьих посиделок. Какая я вам, к шутам, Обережница? Нет такого персонажа. И не было ни в одной игре. И не будет. И долго ещё ворчу, потому что чувствую, что обижена: чаёвничали-то вместе, а посуду мыть мне одной.