Глава 2

Нармин

Мои пальцы начинают дрожать. Вместе с ними — чайник с кипятком.

Я ставлю его на стол и делаю шаг назад. Поворачиваю голову к маме и начинаю мотать ею, умоляя глазами… Даже не знаю, о чем.

Я по лицу читаю, что это не шутка. Не ошибка. И не сон.

— Анаш, нет… Я не хочу… — Проговариваю тихо, слыша за окном голоса. Выглянуть страшно, но их много и они приближаются.

Чьи-то тяжелые ботинки уверенным шагом поднимаются по лестнице. Я распознаю голос отца, который звучит сейчас очень бодро. Отчаяньем по телу прокатывается осознание, что он уже согласен.

Меня не спросили, а он… Согласен.

И мама тоже. Смотрит строго. Дает понять, что споры с ней не имеют смысла.

— Чего ты не хочешь, кызым (прим. автора: дочка)? Ты думаешь Теймуровы в каждый дом с таким предложением приходят?!

Я продолжаю мотать головой, но не в ответ на ее вопрос, а отказываясь принимать реальность.

Мне плевать, в какое количество домов с таким предложением ходят Теймуровы. Я не хочу, чтобы они входили в наш. Я не хочу замуж за Бахтияра. Я не хочу, чтобы меня, как кобылу… Купили.

Дыхание сбивается. Люди уже на террасе. Из-за открытого окна их разговоры слышно ещё лучше.

Больно царапает сердце смешок Севы:

— Ну и чего ты всполошилась, сестра? — Она спрашивает, легкомысленно пожимая плечами. — Это же просто знакомство, правда, ма?

Мама смотрит на Севу и не кивает. Я только убеждаюсь, что нет. Это не просто знакомство. Они всё решили.

Только и я тоже. Вот прямо сейчас.

Развернувшись к маме лицом, сжимаю кулаки и проговариваю:

— Скажи отцу, что я откажу.

Сева охает и тянется ко рту. Мама вспыхивает. Оглянувшись, закрывает дверь на кухню и подходит близко. Мне хочется отшатнуться, но я себе не позволяю.

Она тормозит в шаге и сжимает мои плечи. Смотря в ее лицо, мне хочется расплакаться. Я чувствую себя преданной. Проданной. Но даже сказать об этом не могу.

— Ты не посмеешь, Нармин. Слышишь меня? — Мама не кричит, но это не значит, что не ломает мою волю. — Такие предложение делают раз. И мы его примем.

Отмерев, снова мотаю головой. Пальцы мамы сильнее вжимаются в плечи. Очень горько становится от осознания, что я всё утро готовила свою же ловушку. Что все вокруг знали, а я…

— Не смей мотать своей глупой головой, Сен чох башсыз-сан! (прим. автора: совсем непутевая!) — Раньше, даже когда мама ругала, это не задевало так сильно, а сегодня я понимаю, что единственный «толк», который я, кажется, представляю, это удачное замужество. Всё остальное — блажь. Так и есть, потому что мама продолжает: — Ты хотела на скрипку — мы оплатили тебе скрипку. Педагога. Ты хотела языки учить — учила себе на здоровье. Чем мы плохие родители?

Тем, что отдаете меня первому встречному…

— Я не хочу замуж за Бахтияра, ана. Я его не знаю даже.

Но мои слова для мамы — пыль. Она поджимает губы и подается ближе.

— Ты думаешь я твоего отца знала, когда замуж выходила? Мы познакомились перед свадьбой! За нас решили родители. И что? Четверо детей. Тебе мало? Счастья мало?

Мне — да. Но сказать об этом я не могу. Сердце кровью обливается. Но я смотрю на маму и молчу. Этого достаточно, чтобы она решила: сопротивление сломлено.

— Глупостей не делай, Нармин. Теймуровы — влиятельные люди. Если ты не хочешь навлечь на своего отца гнев Аллаха, глупостей не делай, услышала меня?

Я даже не киваю. Мама и не ждет.

— Неси гостям чай.

Она разжимает пальцы и уже поглаживает мои плечи, только в ее нежность я больше не верю. Скорее это просто желание разгладить складки на моей блузке. Моей любимой красивой блузке, в которой я выступала на отчетном концерте в музыкальном училище. И там же, на концерте, я в последний раз видела Бахтияра, которого теперь ненавижу.

Он пришел послушать, как играет одна из племянниц. Мы столкнулись случайно. Я бежала между рядами из кресел в кабинет преподавательницы, а он спешил занять свое место в зрительном зале.

С высоты его роста Теймуров меня не заметил. Я врезалась в его, будто бы вылитую из камня, грудь. Зачем-то извинилась, хотя не была виновата, а он как будто зло всё равно затаил. Я ловила на себе взгляды и просила Аллаха, чтобы они не сбили меня на сцене.

Он просто правда какой-то для меня непонятный. Если такой гордый, то зачем… Пришел?

Мама собирает пахлаву, шекербуру, пиалы с вареньем и большой чайник на поднос. Дает мне в руки другой, на котором стоят наши лучшие хрустальные армуды (прим. автора — традиционный азербайджанский стакан для чая, стеклянный, грушевидной формы).

Прежде, чем выйти из кухни, я ловлю на себе взгляд Севиль. Мне кажется, сестра смотрит с легким сожалением. Только помочь мне, я уверена, не рискнет. Да и вряд ли захочет.

***

Я первой выхожу на террасу, которая тянется вдоль фасада нашего дома. Она широкая, солнечная, с деревянными перилами, покрытыми густой резьбой, чей узор похож на элементы коврового орнамента.

Обычно она кажется мне огромной и просторной. Я любила сидеть здесь, читать книгу, играть на скрипке, думать о чем-то, мечтать. Но сегодня из-за чужих мне людей пространства резко становится мало.

Солнце падает под углом, и от зелени, которую мама в горшках растит на перилах, на дощатом полу отпечатываются пятнистые отражения, по которым бесцеремонно топчутся сразу пять пар начищенных до идеального блеска пар мужских туфель. Дорогих. Красивых. Ненавистных мне, потому что незванных.

Мне кажется, все слышат, как на подносе, который я держу, начинают со звоном подрагивать армуды.

Я поднимаюсь взглядом от пола и поднимаюсь вверх по мужчинам, нарушая известные с детства правила, скольжу глазами по лицам.

Отец светится гостеприимством и счастьем. Приглашает всех занять наши новые плетенные диваны. Теперь-то я понимаю, почему на прошлой неделе он так срочно делал заказ на новую мебель. Он уже тогда знал, что будет меня продавать.

И мама тоже знала, когда ни с того, ни с сего предложила съездить выбрать новый наряд. Злилась, что я не хочу. А я-то думала, зачем мне? Отчетный концерт уже был. Оказывается, вот зачем.

Мама обходит меня и первой начинает расставлять по столу угощения. Приговаривает:

— Это наша Нармин готовила. Очень талантливый, толковый ребенок. Наша с отцом гордость…

Ее слова настолько отличаются от тех, которые слетали с губ на кухне, что у мене перехватывает дыхание.

Мама выпрямляется и берет поднос из моих рук. Мы смотрим друг на друга еще несколько секунд и она глазами приказывает: только попробуй учуди…

У меня сердце бьется так, что даже больно. Я отдаю поднос и отступаю.

Увожу взгляд в сторону и пытаюсь взять себя в руки, смотря сквозь плетенные розы и виноград на улицу.

Ту улицу, где я росла. Где смеялась. Плакала, разбив колени. Я в этот дом всегда спешила. Из школы. Из училища. Я всегда думала, что здесь меня защитят, а теперь…

Щеку жжет внимание чужака. Я знаю, кто смотрит так, что жар разливается под кожей, но смотреть в ответ не хочу.

Старшие мужчины заняли диваны. Отец всегда был радушным хозяином, но сейчас, мне кажется, сахар заскрипит на зубах из-за того, насколько он… Счастлив и горд.

Старший Теймуров сидит напротив отца и внимательно его слушает.

Я слышать всего этого не хочу, но заткнуть уши никак не получается, а уйти не даст стоящая за спиной мама.

— Наша Нармин и на скрипке играет. Вы слышали, наверное…

Аскер Вагиф оглы Теймуров кивает, чем доставляет отцу огромное удовольствие. Переводит взгляд на меня. Вслед за ним — то же делают остальные мужчины. И только один — Бахтияр — даже не думал ждать какого-то повода. Смотрел всё время.

— Да. Слышали.

— Преподавательница очень хвалит нашу Нармин-балам (прим. автора: ласковое обращение к своему ребенку). Говорит, можно было бы в консерваторию поступить. Но это вряд ли. Зачем, правда же?

Мне выть хочется из-за того, как просто отец распоряжается моей жизнью и мечтой. Я разговариваю с ним уже больше года. Умоляю. Прошу. Уговариваю дать мне шанс. Наталья Дмитриевна, мой педагог, даже к нам домой приходила. Тоже просила. А он…

— Может быть сыграешь нам, Нармин? — отец Бахтияра спрашивает мягко. Я не чувствую в его взгляде или голосе пренебрежения или давления, но всё равно мотаю головой, за что получаю от мамы очень красноречивый и совсем незаметный тычок в бок.

Теймуровым отказывать нельзя. Я помню.

Только это вы готовы продать меня им, показав качество зубов и все умения. Я — нет.

Старший Теймуров смотрит на меня еще какое-то время, после чего слегка улыбается и кивает:

— Ты права, дочка. Творческому человеку положено самому решать, когда есть вдохновение, а когда нет.

Он возвращается взглядом к моему отцу. Их разговор продолжает течь. Отец хвалит меня. ужчины за столом кивают и слушают. Спрашивают что-то у него и у мамы.

А я не выдерживаю. Кожа на лице зудит из-за того, что Бахтияр все смотрит и смотрит.

Выстреливаю взглядом в лицо высокого черноволосого парня, которому вздумалось сделать меня своей женой. Как самой кажется, выплескиваю в него весь свой гнев, как мутную воду из тазика.

Чего ты хочешь? Чтобы я тебя к шайтану отправила? Я могу, потому что… Тебя ненавижу!

Только ему плевать.

Бахтияр немного склоняет голову и продолжает бесстыже меня изучать. Мне хочется потянуться к одному из горшков с зеленью, зачерпнуть побольше земли и обмазать ею лицо.

Громко спросить: нравлюсь? А так?

И если нравлюсь, то почему вот так?! Почему сам ни разу не подошел? Не заговорил?

Ниже твоего достоинства? Ты и сейчас зачем-то ко мне снизошел, гордец. Так ведь я же не просила!

От возмущения у меня учащается дыхание. А Бахтияр продолжает источать уверенность и спокойствие. Он одет в наверняка ужасно дорогой черный костюм. Гладко выбрит. Красиво подстрижен. Он красивый парень. Почти что мужчина. Только я его не люблю.

В какой-то момент он немного кривится и спускается взглядом на моего отца. Я делаю то же самое. Сквозь гул в ушах пробиваются ужасные слова:

— Если нужно, Нармин пройдет проверку на чистоту. Мы своих дочек бережем. — Отец произносит это с гордостью, а у меня кровью заливает лицо. Это так мерзко! Так грустно!

Аскер Вагиф оглы поднимает взгляд на Бахтияра, тот коротко мотает головой.

Вернувшись к отцу, старший Теймуров вроде бы спасает меня от унизительной процедуры проверки, хотя благодарность я испытать не могу:

— Проверка не нужна. Мы знаем, что Нармин — достойная девушка. Достаточно будет честного слова.

Кашлянув несколько раз, вперед снова шагает моя мама и с широкой улыбкой на губах обводит рукой накрытый, но не тронутый даже, стол.

— Вы угощайтесь, Нармин же старалась. Очень вкусно…

Я не старалась! А если старалась, то не для них!

Мужчина переключаются на чай и сладости. Отец разливает крутую заварку по армудам. Аскер Вагиф оглы берет мою пахлаву, а мама делает еще один шаг и обращается напрямую к Бахтияру:

— А вы попробуете что-то, Бахтияр-бей?

Никакой он не бей! Беи не могут быть трусами!

Еще немного и я взорвусь изнутри. Бахтияр это, кажется, осознает. Только смеется, а не жалеет. Ни меня, ни о своем выборе.

Уголки выразительных мужских губ подрагивают. Он уважительно склоняет голову в ответ на мамин вопрос, и отвечает:

— Я не голоден. Спасибо вам, Рена-ханым. — Мне кажется, я чуть ли не впервые слышу его голос. Но совсем не верю, что он нас уважает.

— А чай почему не пьете? — Несдержанно фыркаю, взгляд Бахтияра на секунду перескакивает с лица моей мамы на мое. Потом обратно.

Еще скажи, потому что волнуешься, что тебе откажут!

Бахтияр молчит. А мама не унимается:

— Может быть кофе хотите? Нармин отличный кофе варит.

Я варю такой же кофе, как все. Обычный. Но эту мамину наживку Бахтияр заглатывает. Взвесив пару секунд, кивает.

— За кофе буду очень благодарен.

Не дожидаясь маминого разрешения, я разворачиваюсь на каблуках и вылетаю с террасы.

Внутри меня — буря. Толкнув дверь в дом, разгоняю собравшихся под ней сплетниц. Тут и Сева и тетушка Фидан, и жена нашего старшего брата.

У меня жизнь рушится, а они слушают! И никто не поможет.

Влетев на кухню, с грохотом ставлю на столешницу жестяную банку с кофейными зернами. Мелю их практически до пыли. Засыпаю в турку и заливаю водой. С таким же грохотом ставлю её на газ.

А в голове при этом: я не кобыла! Вы слышите, я не кобыла!!!

Когда кофе начинает шипеть и пениться — снимаю с плиты. Разбиваю пенку. Жду, пока осядет. Перелив в чашку, еще долго смотрю на нее, пытаясь справить с эмоциями, но это совсем не выходит.

В итоге рука тянется к солонке. Беру не щепотку, чтобы оттенить вкус кофе и специй, а набираю щедрую ложку и бросаю в чашку.

Размешиваю, зло ударяя ложкой о стенки.

Откладываю ее, беру чашку за блюдце и возвращаюсь на террасу.

У нас много свадебных традиций. Одна из них — о том, как невесте дать жениху понять, хочет она его или нет. Если да — невеста щедро насыпает в его кофе сахара. Если нет — соли.

Я Бахтияра не хочу.

Под пристальным взглядом мамы прохожу мимо и направляюсь к парню, которого женихом не приму. Когда передаю чашку — подушечки наших пальцев впервые в жизни соприкасаются. Он смотрит в глаза. Я делаю то же. Дрожу от волнения.

— Спасибо, Нармин.

В ответ хочется ляпнуть гадость, но я просто молчу. Шагнув назад, слежу, как он подносит чашку к губам и делает глоток. Задерживает во рту. По всполохам радужек ясно — всё чувствует. Всё понимает.

Это должно быть отвратительно! Пыльно. Горько. Солёно до жути.

Но он не меняется в лице. Не кривится. И никому не дает понять, что я ему отказываю.

Глотает по-настоящему: это видно по резкому движению выступающего кадыка. Снова набирает кофе в рот и снова же делает глоток.

Отец спрашивает:

— Как кофе, Бахтияр-бей?

И вместо того, чтобы сказать правду, младший Теймуров врет прямо в глаза старшим:

— Сладкий. — Подавая понятные всем лживые сигналы. — Вкуснее в жизни не пил.