Глава 3

Нармин

Бахтияр допивает соленый кофе залпом. Тянется за пахлавой и, взяв кусочек, — с хрустом кусает. Его движения не вызывают отторжения. Он по-мужски красив и хорошо воспитан. А я правда очень старалась, когда готовила, но если бы знала, что это ему, пахлаву тоже посолила бы!

А лучше бросила бы туда перца! Ну и почему не додумалась, глупая?

Кажется, мои эмоции читаются на лице и забавляют пришедшего свататься Теймурова.

Мама спрашивает, как Бахтияру сладости. Он хвалит их так же, как хвалил кофе. А я теперь знаю, что врет он отменно. Неужели это не унижает достоинство его величественного рода?

Разговор старших продолжается. Отец поет соловьиные оды, посвященные оказавшей нам огромную честь семье. Аскеру Вагиф оглы даже нахваливать своего сына не приходится, с этим отлично справляется мой.

А я никак не могу успокоить клокочущую в груди ярость. Меня воспитывали очень хорошо. Правильно. В строгости, безоговорочном авторитете и подчинении. Я прекрасно понимаю, что можно делать, что нельзя.

Я все свои недолгие пока что годы старалась следовать правилам и ничем не расстраивать родителей, но сейчас меня обсуждают, как племенную кобылу. Только цену почему-то не озвучивают.

Накатывает такая обида, что приходится снова увести взгляд в сторону. Лучше смотреть на сочную зелень, чем на этих людей.

Если бы можно было — я закрыла бы уши, чтобы не слышать ни слова, а ещё лучше — ушла.

А ещё лучше — сбежала.

Это слово впервые проносится в голове смерчем. Оно страшное. Грешное. Опасное. Но такое… Желанное сейчас.

Куда сбежать? Зачем сбежать? Как жить? Не знаю. Но в эту минуту рушится вся моя вера в защиту дома и родителей. Хрупкие надежды на то, что я могу сама влиять на свою судьбу.

Внимание Бахтияра то и дело лижет мою щеку ненужным, да и не прошенным теплом. Он больше не смотрит неотрывно, но время от времени — да.

Мало соли съел? Возьмешь меня — пожалеешь. Видит Аллах, пожалеешь.

Бахтияр тихонько кашляет, Аскер Вагиф оглы прерывается и смотрит на сына.

— Я могу попросить?

— О чем, сын?

Бахтияр смотрит на меня мельком и возвращается взглядом к мужчинам за столом. Я тоже позволяю себе дерзость и зачем-то делаю себе больно, изучая довольные лица. Отец светится. Смотрит на меня с гордостью. После — за мое плечо на маму. И я уверена, они сейчас искренне думают, что делают меня счастливой. А мне кажется, рушат жизнь.

— Я бы хотел поговорить с Нармин. Если Шамиль Сабир оглы не против, — в умении правильно общаться со старшими Бахтияру не отказать. Он слегка склоняет голову, обращаясь с просьбой к моему отцу.

Тот ещё сильнее раздувает грудь от гордости, а во мне копится злость, а значит и грех. Но как справиться с собой — не знаю.

— Я не против, Бахтияр-бей. Нармин, покажешь молодому человеку наш сад?

Я даже не знаю, чего мне не хочется больше — встречаться глазами с отцом, с Бахтияром или исполнять облаченный в просьбу приказ.

Все ждут. Я упираюсь взглядом в грудь младшего Теймурова. Внутри — кляну, вымащивая себе дорожку в ад. Открыто клясть не рискую, перед собой же признавая свою трусость.

— Будь умницей, дочка, — Мама скользит пальцами от моего плеча вниз, а меня прошивает разряд молнии. Не верю в ласку маминых рук и папину улыбку.

Отталкиваюсь каблуками от дощатого пола и направляюсь к Бахтияру.

Пройдя мимо, подхватываю плиссированную юбку и быстро спускаюсь по ступенькам.

Хочешь — иди за мной. Я ждать не буду.

***

Оглядываюсь только когда дом уже далеко. Возможно, старшие имели в виду разговор у них на виду, но я хочу сбежать как можно дальше и быстрее.

Благодарности Бахтияру за то, что дал такую возможность во мне нет. Потому что он — причина моих бед.

Теймуров идет за мной, не пытаясь ни догнать, ни заговорить.

Уже можно не притворяться, поэтому я бросаю на него злой взгляд через плечо. От него моя злость отскакивает, как пыль от блестящих ботинок.

Вновь развернувшись, спешу в беседку.

Снаружи её деревянные арки увиты розами, витражное окно собирает солнечный свет, превращая его в разноцветный геометрический узор у моих ног.

Виноград стелется по перекладинам, создавая тень и источая еле-слышный запах зелени. А розами здесь пахнет сильно. Я бы сказала, дурманит.

Так и не отпустив подол юбки, шагаю под покров и защиту резного купола, чтобы на секунду испытать облегчение, потому что здесь прохладно и безлюдно. От ненужных мне сейчас чужих глаз надежно прячут виноград и розы.

На коврах, которыми застелены лавки, — терракотовые узоры, подушки чуть просели, потому что мужчины ленятся их взбивать, уходя, а женщины не всегда успевают поправить.

Я, как завороженная, слежу за приближением человека, который еще вчера был никем, а сегодня…

Бахтияр тоже входит в беседку, но не садится на одну из лавок. Только и я присесть ему не предлагаю.

Он выше меня на голову. Смотреть на него приходится, вздернув подбородок. Он, возможно, ждал, что я потуплю взгляд, но нет. Внутри хорошо воспитанной Нармин зреет ужасный бунт.

Мы молча смотрим друг на друга под неуместно задорные трели птиц. Так и в школе было. И на улицах нашего с ним города, если мы случайно где-то пересекались.

Мы могли смотреть друг на друга, но говорить… Нет. Я думала, он брезгует. А самой… Вроде бы и не хотелось. О чем?

Первым оживает Бахтияр, пока я про себя его чуть ли не распинаю. Он медленно склоняет голову, а по моим рукам мурашками пробегает бархатистое:

— Салам, Нармин.

Воспитание и привычки вежливости во мне слишком глубоко укорены. Вместо того, чтобы сходу взорваться, я бубню ответное:

— Салам, — и киваю в ответ, зачем-то ещё и слегка приседая.

Бахтияр отмечает мой порыв легкой улыбкой. Я чувствую себя рядом с ним подобием забавной зверушки, но я — человек. Хоть и женщина, но человек же!

А ты как давно знаешь мое имя? Как давно в голове зрел твой чудовищный план?

Не в силах сдержаться, сильно сжимаю пальцы в кулаки и взмахиваю головой точь-в-точь, как ретивая кобыла, если на нее хотят набросить уздечку.

— Зачем?

— Что зачем? — со мной он вежлив и терпелив. Только я ему не верю. Все ты знаешь…

— Зачем это… Так?

Бахтияр Теймуров не торопится оправдываться передо мной или даже объясняться. Он тоже пользуется прикрытием роз, чтобы изучать. Рассматривать. Мое лицо обжигает его слишком откровенное для нашей местности внимание. Ноздри дразнит запах, который я каким-то чудом умудрилась запомнить. Или это не чудо было, а предчувствие проклятия?

Его взгляд скользит вверх по моей переносице и тормозит на глазах. Его — черные-черные. Ресницы — густые и длинные. На выразительных скулах видны крапинки сбритой щетины, как у моих братьев, а может быть даже более плотной. От мысли, что передо мной — мой возможный муж, становится дурно. Я не готова.

— А как ты хотела?

Он спрашивает, а не отвечает. Смотрит без издевки, но я не могу отделаться от ощущения, что в нем по отношению ко мне — одно лишь превосходство.

— Зачем ты соврал? Кофе был не сладкий. Вернись и скажи всем, что кофе не был сладким.

Требую твердо, но вызываю не страх или готовность подчиниться, а улыбку. Почти незаметную, но такую обидную!

— Разве соврал? Кофе правда получился вкусный. Соли я не чувствовал.

Внутренняя дрожь разрастается и переходит на пальцы, которые приходится до онемения сжимать в кулаках.

— Я тебе отказала, а ты всем сказал, что согласна! — Возмущение смешивается с бессилием. Слова бьются о широкую грудь и отскакивают бессмысленными горошинами.

— Ты поспешила. — Своей уверенностью он заставляет меня все сильнее теряться. Я поднимаю взгляд к глазам и вспоминаю все самые ужасные слова, которые хочу к нему применить.

Девятнадцать лет в меру праведной жизни, мне кажется, оборвутся вот сегодня. Аллах же все видит. Я должна подчиниться, но я не хочу.

— Прежде, чем отказывать, мы могли бы познакомиться, Нармин.

Его предложение не делает лучше. Мотаю головой:

— Я не хочу ни знакомиться, ни замуж. Я тебе не кобыла.

Бахтияр кривится. Ему не нравится сравнение, а мне оно кажется поразительно точным.

Бросаю немного испуганный взгляд на дорожку. Уверена, долго говорить наедине нам не дадут. Вернувшись взглядом к лицу слишком спокойного Бахтияра, выпаливаю отчаянно и очень искренне:

— Я не стану твоей по доброй воле! Если в тебе нет чести — можешь силой взять! Услышал?

Он услышал, конечно же. И слова его задели. Я понимаю это по тому, что взгляд меняется — из него уходит озорство с теплом.

Задеть его гордость не так уж сложно. Вопрос только, зачем?

Выпалив, готовлю себя ко всему вплоть до удара. Мы вроде бы знакомы с ним с детства, но я совсем не знаю Бахтияра, как человека.

За все годы мы перекинулись с ним парой ничего не значащих фраз. И я не понимаю, зачем он согласился с волей отцов, решивших нас поженить.

— Я обещаю быть хорошим мужем, Нармин. — Его уверенные слова с нажимом не успокаивают, а заставляют сильнее взрываться.

За стенкой — наши отцы, между которыми все договорено. Я, как хорошая мусульманка и прилежная дочь, должна подчиниться, но вместо этого утопаю в отчаянье.

Толкаю Бахтияра в грудь, но так же, как в концертном зале училища, он остается на месте, а меня уносит на шаг назад.

— Ты слабак, если подчиняешь воле старших! Тебе ткнули в меня пальцем и приказали — люби! Ты и сам, как жеребец! Без воли. Без чести. Без выбора! — Мои слова продолжают отскакивать от горделивого Теймурова, но, мне кажется, колкости все же царапают броню. А я получаю удовольствие хотя бы от мысли, что раскрываюсь для него с отвратительной стороны.

Дыхание сбивается. Я продолжаю ждать реакции, но Бахтияр молчит. А я молчать не могу:

— Или хочешь сказать, что это ты решил? Это ты меня хочешь? Это ты меня любишь?! А лично подойти побоялся?!

Лицо Теймурова всё больше походит на холодный каменный портрет. Резкие черты становятся еще более острыми.

Сопротивляясь сковывающему волю страху неизбежности, запрокидываю голову и громко смеясь.

Он не пресекает. Смотрит без слов, как я над ним хохочу. Но когда смех грозит перерасти в истерику — я резко его обрываю.

Дышу часто. Прилагаю все усилия, чтобы из глаз не брызнуло. Слабой быть перед ним я себе запрещаю. А сильной… Не получается.

Бахтияр делает шаг. Его рука поднимается. Пальцы тянутся к моему плечу. Прикосновение кажется неизбежным и откликается дрожью, но он тормозит.

Мы вдвоем смотрим, как подушечки задевают полупрозрачную ткань рукава-фонарика моей блузки под звуки моего громкого рваного дыхания.

Ему нельзя меня касаться. Он знает.

Я перевожу взгляд на лицо. Ответный взгляд черных глаз светится моим поражением. Мне кажется, он душу сжимает в кулаке. Совсем не так дерзко тараторю:

— Не смей меня трогать. Тебе никто не разрешал. Слышишь? Лошадей своих трогай, — слишком ярко чувствуя, как его взгляд сковывает волю. Он-то слышит, но ему, кажется, плевать. Или нет.

Длинные пальцы скользят вниз по воздуху и еле-ощутимо чиркают по моим костяшкам. Случайно или намеренно — невозможно определить. Я дергаю руку за спину и отчаянно тру.

А немногословные губы, больше не улыбаясь, озвучивают приговор своей задетой гордости:

— Хочешь силой, Нармин, — возьму силой. Как скажешь.

Развернувшись, Бахтияр уходит, а я запрокидываю голову и слежу, как ароматные розы расплываются перед глазами из-за нахлынувших слез.