Глава 4

Нармин

Моя отдушина — музыка. Мне кажется, я с самого детства просила у мамы отдать меня в музыкальную школу, но этот навык казался моим родителям лишним. Мы с Севой хорошо готовим. Привыкли к чистоте и порядку. Умеем шить и вышивать. Мы обе закончили школу с отличием. Обе же поступили в университет.

Но Сева ушла в академотпуск немного загодя до того, как родила Кямальку. И возвращаться, думаю, уже не собирается.

А я… Боюсь, мне уготовлена та же судьба. От воспоминаний о случившейся два дня назад катастрофе по моему телу проходится дрожь. Зажимающие струны пальцы сбиваются. Скрипка выдает режущий по живому отвратительный звук.

Я не рискую посмотреть на Наталью Дмитриевну, но и она замечания не делает. Вздыхает и просит:

— Соберись, гызым.

Я смогла уговорить маму с папой пойти мне на уступки и оплатить педагога по скрипке только когда мне исполнилось пятнадцать лет. Это поздно даже для мечт о каком-то профессиональном будущем, но этого достаточно, чтобы у меня получилось прикоснуться к мечте.

Наталья Дмитриевна приехала к нам в город с мужем и сыном семь лет назад. У себя на родине она была очень востребованной, именитой даже, скрипачкой, а здесь, в нашем небольшом захолустье, спроса на концерты Шопена, к сожалению, нет. Хотя именно попав на один такой, устроенный в нашем училище, я и влюбилась в ее талант.

Одному Аллаху известно, какой храбрости и упорства мне стоило вымолить право заниматься у анаш и папам (прим. автора: у мамочки и папочки). И потом не меньше храбрости понадобилось, чтобы прийти в кабинет к Наталье Дмитриевне.

Мне казалось, она развернет меня. Назовет неумехой-переростком. Скажет, что поздно. Но она поступила совсем не так. Только подтвердив, что мое сердце выбрало ее не зря.

Мы занимаемся уже четыре года. Каждый месяц, прося на скрипку денег у папы, я чувствую себя неловко, но делаю это, превозмогая себя. Молчу в ответ на тихое бурчание, что он ждет не дождется, когда из моей головы выветрится эта блажь.

Я прошла путь от скованной ученицы с деревянными пальцами до пусть неофициальной, но старательной студентки, которую не стыдно поставить в один ряд с учениками на отчетном концерте.

Я сменила уже две скрипки. Первая была очень дешевой и никуда не годящейся. На вторую я долго копила. Это сложно с учетом того, что работать мама с папой мне не позволили бы, но если я чего-то хочу, помешать мне может только Аллах. Или помочь.

Мне удается ненадолго взять себя в руки и отыграть часть произведения без косяков, но когда перелистываю очередную нотную страницу, воспоминания снова отбрасывает туда, где в беседке мы с Бахтияром Теймуровым вели себя ужасно.

Дрожь возвращается. Пальцы снова теряют точность и звук скрипки становится дрожащим. Размазанным.

Мне стыдно за свои слова. За унизительный смех ему в лицо. Но это не отменяет того, что он поступил со мной жестоко!

Конечно, брак — это всегда семейное дело у нас, а не личное пары, как рассказывал мне Максим. Но это не значит, что девушку можно вообще не спросить. И, что получив отрицательный ответ, его можно игнорировать.

Но я оказалась в ситуации, где меня игнорируют все. Папа с мамой. Жених.

Правда он мне ещё не жених, но будущее кажется беспросветным и предрешенным.

— Ладно, Нармин. На сегодня, наверное, всё.

Наталья Дмитриевна не выдерживает и прекращает истязание своих ушей довольно ласково. Подходит ко мне и поглаживает по плечам.

Я сдаюсь. Опускаю скрипку и киваю.

Да. Пожалуй, лучше было вообще не приходить.

Оглянувшись, тихо прошу у своего педагога:

— Извините, — она в ответ мягко улыбается.

— Тебе не за что извиняться, гызым. — И я по глазам читаю, что ей меня… Жалко.

Она выглядит совсем не нашей. У нее светлые волосы. Голубые глаза. Я видела, как она ведет себя с мужчинами. Не теряя достоинства, но как-то… Храбро, что ли. За эти годы Наталья Дмитриевна стала для меня настоящим кумиром.

Она очень стильно и красиво одевается. Плиссированные юбки. Стильные брюки-палаццо. Красивые блузки. Крупные украшения. Высокие каблуки, на которых ее ноги никогда не устают. Множество колец на поистине музыкальных пальцах.

Я такой яркой быть не рискнула бы, но иногда очень хочется.

— Присядь, — она забирает у меня скрипку и за руку тянет к одному из стульев. Я не хочу разговаривать, но и противиться ей не могу. Обвожу взглядом кабинет, в который все эти годы летела на крыльях, а сегодня даже он не радует.

Наталья Дмитриевна сжимает мои кисти в своих руках и массажирует их. Это очень приятно. И я ей благодарна. Но она смотрит мне в лицо и ждет, а я опасаюсь посмотреть в ответ.

Это всё как-то так стыдно… Да и страшно расплакаться. А просить помощи — бессмысленно. Кто мне поможет? И чем?

Зато я отмечаю, что на закрытом фортепиано, уставленном вазонами, зацвела одна из обожаемых Натальей Дмитриевной орхидей.

У нее в кабинете море цветов. Дома тоже. И все разрастаются, расцветают, плодоносят. Им явно нравится находиться рядом с этой женщиной.

Мне тоже. Я обожаю запах нот. Скрип старого паркета. Доносящиеся из соседних кабинетов звуки скрипок, фортепиан, контрабасов и альтов.

Но резким ударом в грудь врезается вопрос: а если я выйду замуж за Бахтияра, он же запретит заниматься. Запретит же?

С головой снова накрывает отчаянье. Дыхание сбивается. Нос щиплет из-за слез.

Я не плакала дома. Не устраивала истерик. Никому не угрожала. Мне самой для себя надо решить, как дальше жить.

— Если хочешь, мы можем на какое-то время прекратить занятия, Нармин. Сейчас лето. Большинство моих учеников до осени на каникулах. Если ты тоже хочешь отдохнуть…

Наталья Дмитриевна желает мне добра, но ее предложение ввергает в абсолютное отчаянье. Я пугаюсь и мотаю головой. смотрю в глаза обожаемой женщины и практически молю от меня не отказываться:

— Нет. Пожалуйста. Я соберусь. Я просто… Я обещаю, соберусь. Я хочу заниматься, пока могу.

Моя борьба со слезами, как, впрочем, и с капризом младшего Теймурова, обречена на провал. Глаза становятся влажными. Наталья Дмитриевна вздыхает и присаживается у моих ног. Поглаживания моих рук становятся ещё более нежными.

— Я тебя не выгоняю, не думай. Просто если тебе нужно время…

Нет. Время мне не нужно. Мне нужно чудо. Чтобы он увидел кого-то другого и влюбился без памяти. Чтобы отказался от меня.

Но говорить об этом бессмысленно, поэтому я просто отрицательно мотаю головой.

— Хорошо, я услышала, Нармин. Тогда продолжаем занятия. В четверг у меня дома. Я подберу тебе новые пьесы, хорошо? Что-то бодрое. Задорное. Позанимаемся у меня, да? И чай с тортом попьем?

Поначалу папе не нравилось, что часть занятий проходят в доме у Натальи Дмитриевны. Всё же они — люди другой культуры. Да и у Натальи с Константином взрослый сын Максим. Мой ровесник.

Для нашей семьи — это ненужные риски. Но у Натальи Дмитриевны настолько хорошая репутация, ее у нас так уважают, что под честное слово родители сдались.

А я все эти годы только и должна была думать о том, как сохранить свою репутацию безупречной. Только теперь меня ночи напролет мучает вопрос: и зачем я так старалась?

Зачем быть хорошей дочкой?

Наталья Дмитриевна тем временем тянется к моей щеке. Поглаживает ее и смотрит с грустью.

Я не спрошу у нее совета. Она не посмеет советы давать. Но мысли о том, что я проведу хотя бы несколько часов в ее светлом, гостеприимном и лишенном давления доме, облегчают мою участь, которая временами кажется непоправимо жестокой.

— Всё образуется, Нармин. Не вешай нос, гызым. Договорились? — Я киваю. Наталья Дмитриевна встает и вручает мне целую горсть самых вкусных в этом мире конфет.

У нее стоит большая ваза разноцветных конфет. Все ученики знают, что от цвета зависит твоя оценка. Но сегодня мне достается не "отлично" или "хорошо", а целая горка не за таланты, а потому, что она хочет хотя бы немного поднять настроение.

И мне кажется, у нее получается.

Я выхожу из кабинета с пеналом от скрипки за спиной. Медленно иду по длинному коридору училища, смакуя подарок. Домой совсем не тянет. Радует только то, что мой путь лежит через парк, в котором можно будет посидеть. Посмотреть, как журчит фонтан. Съесть свои конфеты. Купить булочку и покормить птиц.

Вернувшись на террасу к своему и моему отцам, Бахтияр вел себя так, будто нашего с ним стыдного разговора в беседке и не было. А я, сколько ни думаю, так и не могу разобраться, зачем он в этом участвует. Вряд ли я уж настолько удачная партия, чтобы за меня держаться.

У отца свое дело. Мы не бедствуем, но и сказать, что благосостояние семьи растет, я не могу. Мне кажется, в последнее время становится хуже. Именно поэтому Севу отдали замуж довольно спешно. Меня, получается, тоже торопятся.

О нас в городе говорят: неплохие, но непутевые. Братья пытаются помогать отцу, но они смотрят на дело и жизнь по-разному. Отец хочет, чтобы они делали то, что он скажет. Братья думают, что делать нужно что-то другое.

Это чаще всего заканчивается разговорами на повышенных тонах, от которых я тоже устала.

Выхожу из училища и сворачиваю в улочку, которая ведет к парку.

На душе — раздрай. Мысли, хочу я того или нет, сами собой уплывают к Бахтияру. Я не хочу увидеть в городе даже случайно. Еще больше не хочу снова встретить на пороге своего дома. Бывает, замечаю на себе взгляды прохожих и слышу шушуканья.

Весь город в курсе. И весь город же не понимает, почему именно я.

Тянусь к сумке за второй конфетой, когда сзади меня настигают быстрые шаги. Я успеваю только оглянуться и охнуть. А ещё испугаться. Посмотреть по сторонам и убедиться, что мы на улице одни. Это важно, потому Максим не всегда себя контролирует.

Так и сейчас — его руки сжимаются на моей талии. Он разворачивает меня к себе лицом и заставляет быстро пятиться в безлюдную подворотню.

Скрипка из-за моей спины перелетает сначала на его руку, а потом плечо.

Я должна возмутиться, потому что со мной так нельзя себя вести. Даже касаться без разрашения меня нельзя. Но горло сжимается, когда я врезаюсь глазами в такие же прозрачно голубые, как у Натальи Дмитриевны. Максим очень похож на мать.

Тишину разрезает взвинченное:

— Это правда, что Теймуровы приезжали тебя сватать?