Глава 5

Нармин

Максим хмурится и смотрит на меня настолько напряженно, что его яркие эмоции вызывают во мне ответный жгучий стыд и потребность оправдаться. А лучше — успокоить.

Только врать ему я не хочу.

Тихо произношу:

— Увидеть могут, — но сегодня это не срабатывает. Максим сжимает губы, хмурится сильнее и шагает ближе.

Балансирует между злостью и нежностью. Знает, что даже трогать меня нельзя. Не положено. Запрещено. Бахтияр не посмел, а Максим поддевает подбородок и заставляет внимательно смотреть в свое лицо.

— Скажи правду, Нармин. Тебя ему сосватали?

Ещё нет. Но как этому помешать — я искренне не знаю.

— Весь город гудит, что эти коневоды приперлись к твоему отцу.

Он называет их "коневодами" с презрением. Это плохо. Так нельзя. Мне страшно, что он может наделать глупостей. Пытаясь совладать с собой, признаюсь:

— Они правда приезжали.

Сердце бьется быстро. Пальцы, которые держат мой подбородок, немного подрагивают.

Максим — яркий. Вспыльчивый. Быстрый, громкий. Я ласково называю его огонек. Ишикджигым. И не только за то, как хаотично подчас вверх смотрят светлые пряди с рыжеватым отливом. А и за то, какой у него характер.

Сейчас мне кажется, намного более наш, кавказский, чем у Бахтияра. Тот — холодный. Молчит много. Смотрит так, что внутри переворачивается. А может быть крутит из-за того, что он для меня — угроза, а Максим понятный. Знакомый до боли. Мы очень разные, но он для меня — важный.

Я невпопад вспоминаю, как пальцы Теймурова скользнули по воздуху вдоль моей руки, а Максим… Он не понимает, почему у нас так много запретов. Плюет на них.

— Максим, ну нельзя! — Говорю ему, тоже хмурясь. Он сжимает зубы, но слушается. Отнимает пальцы, делает шаг назад, но смотреть не перестает. — Да, они приезжали. Но нет. Ещё не сватали.

— А что хотели?

Я протягиваю руку, прося отдать мне пенал со скрипкой. Упрямый Максим только головой стряхивает, но не отдает.

Я указываю на стену. Мол, прислони. На это идет.

Если кто-то случайно нырнет в нашу подворотню, нам нужно будет сделать вид, что мы не общались тут, а просто мимо друг друга шли.

И так уже… Почти три года.

Всё начиналось, как любопытство. Я приходила к Наталье Дмитриевне заниматься домой. Иногда виделась там с ее сыном — Максимом. Сначала казалось, мы друг другу совершенно не интересны, потом всё поменялось.

Я начала ловить на себе его взгляды. Он всё чаще оказывался дома, когда мы с его мамой занимались. Однажды Наталья Дмитриевна задерживалась и поручила Максиму напоить меня чаем.

Я до сих пор помню, как это было неловко, но именно тогда всё началось. Мы впервые полноценно говорили. Смотрели друг на друга. Он шутил. Мне было странно, но и не смеяться я тоже не могла.

Между нами не было ничего, за что я могла бы чувствовать себя грешницей перед Аллахом, но, в то же время, между нами уже слишком много, чтобы я продолжала врать себе, что мы всего лишь дружим.

Максим крутит головой по сторонам и снова не выдерживает. Шагает обратно и сжимает мои плечи. Он очень нетерпеливый. Всегда внимательно слушает меня, когда рассказываю о наших порядках и традициях, раньше посмеивался, теперь даже это делать перестал. Но иногда мне кажется, все мои слова — мимо его ушей. Ему просто нравится смотреть, как двигаются мои губы, пока я распинаюсь — он считает мои ресницы. Учит красивые слова, которыми потом меня смущает.

— Я завтра поеду к твоему отцу. — Максим произносит решительно. А мое и без того вялое тело покидают последние силы. Хочется заснуть и проснуться, когда весь этот кошмар закончится.

Я борюсь сразу и со слезами и с упрямством Максима, мотая головой.

— Джаным (прим. автора: мой дорогой), не надо, — умоляю его, нарушая свои же заветы. Перехватываю его руки и глажу. Он злится всё сильнее. Тяну к губам и целую костяшки. Это уже слишком много. Это уже под запретом, но я не хочу быть с ним жестокой. Он мне дорог. Дороже его — только моя семья.

Смотрю в полупрозрачные, но горящие сейчас синим пламенем радужки.

Я уверена, Наталья Дмитриевна понимает, что между нами… Что-то есть. Но ещё она понимает, что у этого чувства нет будущего.

Я тоже это понимаю, но бороться сложно. Азербайджанскую девушку не отдадут за славянина. Может быть где-то и да, а у нас…

— Даже не думай, слышишь? Ты учинишь скандал, но это ничего не даст!

— Я тебе давно говорил, что не боюсь. Всё сделаю, что надо.

— Ты не мусульманин, понимаешь? Ты не наш… — Мне больно вслух произносить очевидные, но такие горькие вещи.

И я в полной мере осознаю свою ответственность. Я даже смотреть на него права не имела. Я должна была сразу дать понять, что между нами невозможны чувства, а я…

— Я всё сделаю. — Максим обещает уже не впервые, но мне кажется, это не поможет. Что бы он ни сделал — это будет скандал, а на скандал мой отец не пойдет. Тем более, теперь. Когда на порог ступили Теймуровы.

Я снова мотаю головой. Отпускаю руки Максима, хватаю свою скрипку и забрасываю за спину. Перспектива брака с Бахтияром — ужасна, но ещё хуже было бы втянуть в это Максима. Нельзя. Нельзя. Нельзя.

Его руки безвольно спускаются вдоль туловища. Может быть, мне стоило бы быть с ним резкой. Обидеть. Но я не могу. Сердце кровью обливается.

Мои грешные ладони вжимаются в рубашку на его груди. Кожу жжет запретное тепло мужского тела. Глаза — слезы.

— Я отказала.

Максим хмурится снова и молчит.

— Я отказала, но им всем всё равно. Отцу выгодно. А Теймуровым... Я не знаю, зачем я Теймуровым.

— Я тебя ему замуж не отдам. Слышишь? — Слышу и стонать хочется. — Ты моя, Нармин. Это я тебя люблю, а не он.

С каждым словом всё становится только хуже. Мы раньше ни в чем таком друг другу не признавались. Максим правда порывался сходить к моему отцу, но я сводила в шутку. Пугалась. Оттягивала.

Зря. Всё это было зря.

Улавливаю движение краем глаза. Максим тоже — шагает в сторону. Я — в другую.

Секунда — и мы должны разойтись в разные стороны. Но его взгляд лезвием режет мое сердце. А я, скорее всего, режу словами:

— Даже не думай ничего делать. Не смей. Я запрещаю.

Развернувшись на каблуках, ухожу, не оглядываясь.

В груди при этом — разгорающийся огонь. Глаза снова застилают слезы.

Я люто ненавижу Бахтияра Теймурова, который ворвался в мою жизнь, чтобы всё там разрушить.

Ему просто захотелось и теперь я должна быть жестокой с теми, кто мне дорог, чтобы хотя бы их защитить, если себя от его желаний я защитить не могу.