Глава 6

Нармин

Взяв скрипку, выхожу на нашу красивую террасу.

Дома отныне мне неуютно, но уйти отсюда некуда. Отец и раньше не любил, если мы с Севой бесцельно бродим по городу. Всегда или с братьями, или с ним, или с мамой. Реже — с подружками, которых летом рядом нет. Кто-то в селе. Кто-то с родителями отдыхает в Турции.

А я… В подвешенном состоянии и с камнем на сердце. И отпрашиваться у папы никуда не хочется.

Раскрываю футляр, но не тороплюсь доставать свой инструмент. Глажу корпус инструмента пальцами, переживая приступ тоски и стыда. Там, в переулке, мне хотелось так же нежно гладить Максима и успокаивать его. А получилось… Сумбурно. И из-за этого больно.

Я совершила ошибку, дав нашему общению зайти так далеко. Это я позволила ему к себе что-то почувствовать. Он горячий, опрометчивый, дурной, не наш. Но я-то… Я-то жила со знанием своего будущего с самого детства. Просто думать об этом не хотела. Оттягивала. Откладывала. Вот и имею.

Со вздохом перехватываю скрипку и поднимаю в воздухе, чтобы аккуратно устроить на плече. Взяв смычок, кладу его на струну и медленно веду, почти без нажима, позволяя звуку развернуться.

Мама с Севой уже не впервые спрашивают, подумала ли я про свой махр, а я не знаю: плакать в ответ или смеяться.

Они повторяют, что это очень важно. Нельзя продешевить. Вся моя семья гудит разговорами о перспективе обеспеченной жизни. Моей, конечно же.

Но только я отдала бы ее любой другой, а себе оставила пусть призрачную, но свободу.

Перед моими глазами — красивые резные столбы террасы. Спускающиеся с забора и крыши розы. Ухоженные, вылелеянный мамой сад. И такая безысходность!

Чтобы не плакать, я закусываю губы и начинаю играть свой любимый реквием без нот, по памяти.

Заученные движения помогают хотя бы на время отвлечься. Собственная способность извлекать из такого сложного инструмента гармоничные созвучия кажется ожившим чудом.

А ещё свидетельством моего упорства. Если я очень чего-то хочу — могу добиться. Играть поначалу мне было так сложно. Я преодолела столько препятствий. А теперь…

Жмурюсь и дергаю головой. Смычок срывается, царапая струну резким, чужим звуком.

Мне следует отказаться от уроков Натальи Дмитриевны. Не для себя, а для них. Максим не успокоится так просто, он может наделать огромных глупостей, которых я не хочу. Аллах, я же правда не хочу! Или…

Прикрыв глаза, позволяю разукрасить темень под веками картинками, которые уже не впервые рисует воображение.

А что, если он правда всё сделает и папа нас благословит?

Это слишком желанный и совсем не похожий на реальность вариант, но мне так хочется увидеть луч света в конце своего жестокого туннеля.

Муж Севиль в качестве махра подарил моей старшей сестре красивый гарнитур с бриллиантами и деньги — по моим меркам, очень достойные. Но теперь Сева всё чаще повторяет, что продешевила, и мама согласно кивает: деньги почти разошлись, будто их и не было.

А золото осталось (она носит его часто), но ещё часто жалуется, что за прошедший год её коллекция драгоценностей ничем больше не пополнилась.

Я люблю и маму, и сестру. Но мне тошно слушать, что единственное счастье в семейной жизни, которое они ощущают, это материальное.

Севиль была очень рада, когда получила свое предложение. Она не жалела ни отца, ни семью будущего мужа, позволив себе такую помолвку, как мечтала. Огромную свадьбу. Но эйфория прошла, и что с ней осталось — меня пугает. Мне кажется, она не готова была к материнству. Мне кажется, в том доме ей плохо.

А может быть я всё это придумываю просто потому, что сама не хочу.

Но если бы меня Бахтияр спросил про махр, я попросила бы развод.

Чувствую что-то чужеродное. Пугаюсь неизвестным ощущением и только потом резко распахиваю глаза.

Я увлеклась игрой настолько, что сознание унесло глубоко в размышления под плавно струящийся из-под смычка реквием. За полшажка до кульминации звук скрипки резко обрывается вместе с моим сердцем.

Замерев, врезаюсь взглядом в задумчивое лицо Бахтияра и его черные глаза.

Он стоит на дорожке от калитки к нашему дому. На нем уже не тот шикарный костюм, вид которого просто обязан был свести меня с ума, а красивое голубое поло и темные джинсы. Так он выглядит менее серьезным и взрослым. Но я соврала бы, сказав, что обычная одежда ему не идет.

Идет ему всё. Кроме желания меня заполучить.

Подавив уже не впервые идиотское желание склонить перед ним голову, позволяю себе испытать вполне заслуженную Теймуровым злость.

Я не приглашала его на концерт. И подсматривать он права не имел.

Он продолжает смотреть на меня своими внимательными глазами, а я сжимаю губы и рваными движениями пакую скрипку в чехол.

Туда же смычок.

Хотела бы развернуться и гордо уйти в дом, даже не здороваясь. Пусть его встречают те, кто ему рад. Но не успеваю.

От звука довольно быстрых шагов сначала по плитке, а потом уже лестнице, по телу расходится незнакомый мне дискомфорт. Кожу будто бы пощипывает.

Бахтияр поднимается и тормозит на вежливом, безопасном, расстоянии.

— Салам, Нармин. — Я бросаю на него упрямый взгляд. Во мне борются хорошие манеры и мерзкие чувства. Аллах наградил меня ужасным характером, я сама это понимаю. Возможно, я рождена, чтобы обуздать свою склонность к мятежам, но с ним мои мятежи побеждают.

Бахтияра Аллах «наградил» гордыней. Ему приходится прилагать усилия, чтобы разгладить складку между изогнутых бровей.

Он всё прекрасно понимает. Его, несомненно, задевает, что я не радуюсь, как должна. Ни предложению, ни вот сейчас его приходу.

Но он не считает мой бунт чем-то непобедимым.

Только неужели не гадко знать, что выбранная тобой девушка если и может чему-то радоваться, то только твоему богатству? Неужели не хочется… Теплых чувств?

— Ты очень красиво играешь. — Похвала Теймурова не звучит лживо, но производит на меня слишком сильный эффект.

Не разговаривай со мной, Аллах! Уйди! Видеть тебя не хочу!

Молча фыркаю и обвожу взглядом террасу, чувствуя, как лицо розовеет, а шея нагревается, скорее всего, покрываясь пятнами.

— Подглядывать за людьми некрасиво, Бахтияр. — Набравшись храбрости, торможу на его лице и произношу с укором.

Он… Не спорит.

Я улавливаю в глазах намек на смешинки и злюсь сильнее. Если мои слова ему смешны — зачем сдерживаться?

Братья никогда не упускали возможности отмахнуться от женской глупости. Уверена, родители и для насмешек ему меня с радостью отдадут.

Но Теймуров склоняет голову и задерживая ее внизу, имитируя раскаянье, которым я не верю.

— Прости. Не смог сдержаться.

Хочется продолжать с ним спорить. Обвинять. Подпитывать внутреннее возмущение, но сегодня это делать сложно.

Он выглядит слишком спокойным и каким-то… Покорным?

Его взгляд спускается на скрипку. Он смотрит на мой инструмент с любопытством.

— Я играю обычно, а не красиво. Чтобы играть красиво и сложные пьесы, нужно учиться как минимум восемь лет. А лучше больше.

— А ты сколько учишься? — Не знаю, зачем разболталась и дала ему повод для нового вопроса. Черные глаза от скрипки поднимаются вверх. Вместе с этим по моему телу бежит теплая волна.

Я чувствую себя пойманной в ловушку. Хочется отступить. В груди жжется ощущение собственной подлости. Я должна сопротивляться ради себя и из-за чувств к Максиму тоже. Они же есть. Они проросли сами. Их никто мне не навязал!

Я должна сопротивляться, а не болтать с ним. Выталкиваю из себя резко-сухое:

— Четыре.

Бахтияр уважительно кивает, а я даю себе клятву, что не буду с ним ничего обсуждать. Закрываю футляр и хочу уйти.

Мажу взглядом по лицу и киваю:

— Саа-олун (прим. автора: будьте здоровы).

Это пожелание кажется мне максимально искренним. Болезней и проблем я ему не желаю. Только жить свою подальше от меня.

Бахтияр за руки хватать не станет, но тормозит меня выставленной вперед рукой и вполне отчетливым:

— Очень спешишь, Нармин-ханым?

Развернувшись к нему, нетерпеливо стучу каблуками о дубовый пол. Вздергиваю подбородок. его рука спускается вниз вдоль руки со скрипкой.

— Не тяжелая?

— Совершенно.

— Так куда ты так спешишь, Нармин?

От тебя подальше. Не понял?

— Позвать отца. Ты же к отцу моему пришел? Вряд ли к маме.

Легкое снисхождение в его взгляде продолжает задевать. Если представить, что о свадьбе договорятся и меня ему отдадут, я что, всю жизнь проведу с его превосходством? А детей наших он тоже будет считать людьми другого порядка?

А в спальню ко мне приходить…

По телу прокатывается волна жара и вместе с ним — слабости. Приходится сильнее сжимать ручку футляра, потому что вот сейчас скрипка правда кажется слишком тяжелой, как бы не грохнулась…

— Я к тебе пришел. — Мое и без того сбивчивое дыхание прекращается. Я смотрю на Теймурова, на какое-то время растеряв все слова. — Ты правильно сказала, мы с тобой почти не знакомы. Я хотел бы это исправить. Твои родители знают о серьезности моих намерений. Если позволят — я бы хотел позвать тебя прогуляться. Хочешь — в ресторан съездим. Выбирай, какой.

Когда воздуха становится катастрофически мало, я заполняю им легкие так резко, что в груди ощущается дикая боль.

Он всё говорит так правильно… Но во мне это вызывает такой протест! Теймуров — очень сильный соперник. Я уверена, что он меня победит.

Но погулять с ним…

Опустив взгляд, мотаю головой. Перед глазами при этом его широкая грудь. Чувствую себя упрямым бараном, который рогами бьется о бетонную стену. Баран знает, что толку в этом нет, но сдаваться ему я не хочу.

Преодолевая панику и дрожь, снова вскидываю взгляд.

Я борюсь с ним. Он — с моим упрямством. Между нами проскакивают искры, но это не имеет ничего общего с влечением, я уверена.

Что будет дальше — известно и мне, и Аллаху.

Но хвалить Бахтияра за то, что прислушался и на сей раз пришел ко мне, а не отцу, не буду. Это всё игра. Одна большая игра Бахтияра Теймурова. Моя ловушка.

Он наверняка прилагает усилия, чтобы приструнить свою гордыню, но и за это похвалы от меня не дождется.

— Я был бы рад познакомиться с тобой поближе, Нармин. Я отвечу на твои вопросы…

Его слова ядом сомнений и чувства вины проникают внутрь через поры. Это всё ненужно. Я не хочу ненавидеть тебя меньше!

— Я не вижу причин нам с тобой знакомиться. Я не собираюсь за тебя замуж. — Мне хотелось бы, чтобы его лицо хотя бы скривилось, но он слушает спокойно. А внутри меня — клокочет. Ужасно чувствовать себя глупой и взбалмошной. Но это не — причина его бед. Это он — причина моих.

— Твои родители считают наш брак — хорошим вариантом.

Конечно! Им нравится мысль приложиться к деньгам твоего отца! Неужели не понимаешь?!

С каждой секундой держать слишком грубые слова внутри всё сложнее. Мне так очевидно, что у нас ничего не получится! Почему ему — нет?

— Вот и спрашивай у отца, если мое слово для тебя ничего не значит. Ты же так привык, правда же?

Не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и ухожу в дом.

В коридоре громко кричу:

— Папа, к тебе гость! — Но тормозить не пытаюсь. Не буду помогать маме с чаем. Не буду подыгрывать им. Это всё гадко. Мерзко. Несправделиво.

Прямо так — в обуви, взлетаю по лестнице на второй этаж, чувствуя его взгляд сначала между лопаток, потом на пояснице и уже икрах.

Бросаю скрипку на кровать и прижимаю основание ладони к груди, чтобы задушить в ней ярость, которую мне испытывать нельзя. А через двадцать минут снизу, из-под лестницы, доносится такое закономерное:

— Нармин-гызым, собирайся. Бахтияр-бей приглашает тебя погулять.