Глава 7

Нармин

Мама поднимается в мою комнату и сгружает на кровать половину шкафа. Я должна выбрать достойный наряд, чтобы сопровождать на прогулку Бахтияр-бея.

Но я и гулять с ним не хочу, и тем более наряжаться.

Ложь о головной боли или скрутившем вдруг животе не сработала бы, я это прекрасно понимаю. Напичкать меня таблетками — дело пары минут. Но совсем сломить свое сопротивление я тоже не готова, поэтому спускаюсь к Бахтияру, как была: в джинсах и блузке.

Он внимательный. Подмечает и мои хмурые брови, и сжатые губы. И слишком простой, как для такого события, наряд.

Но главное: светящихся мать с отцом, которые провожают нас до машины.

Бахтияр открывает для меня переднюю дверь, но руками всё так же не касается. От того, насколько он всё делает правильно, даже немного мутит.

Ты не ту выбрал, слышишь?! Среди толпы хороших ты выбрал порченую.

У нас не существует свиданий, как таковых, но и вслепую девушек и парней в городе давно друг на друге не женят. У нас позволено знакомиться. Присматриваться. Общаться в пределах разрешенных границ. С позволения родителей, не тайно. Всё тайное — обман.

У нас ценят чистоту и репутацию.

Жаль, что не ценят так сильно чувства.

В машине Бахтияра очень чисто. Красиво и дорого. Пахнет вкусно. Внутри меня одновременно всплеск восторга от осознания, что я чуть ли не впервые сижу на переднем сидении машины. Ещё и такой красивой!

Хочется гладить ровную матовую кожу панели, серебряную прострочку на темно-коричневых кожаных сиденьях, холодный металл воздуховодов. Трогать руль с кучей кнопок и аккуратным логотипом из четырех переплетенных хромированных колец.

Но рядом с восторгом во мне пульсом бьется страх. Бахтияр кажется ещё более далеким. Пугающим. Слишком богатым. Образованным, наверное. Обладателем безупречных манер.

И я не хочу становиться рядом с ним недостойным придатком.

Мотор приятно урчит. Из воздуховода на меня дует прохладой.

Рука Бахтияра расслабленно лежит на подлокотнике. Подушечки длинных пальцев касаются селектора коробки автомата. Я должна исключительно презирать его и отстраняться, но мой любознательный мозг зачем-то подмечает такие мелочи.

— Ты любишь рыбу или мясо? — Вопрос повисает в воздухе.

Я люблю играть на скрипке и не думать о браке с тобой.

Но водит он хорошо. Мои братья — Орхан и Заур — совсем иначе. Быстрее. Опаснее. Бывает, по заднему сиденью бросает, как непристегнутую собачонку.

С Бахтияром этого нет. В его машине я чувствую себя безопасно, но акцентировать на хорошем себе запрещаю.

Он ждет ответа. Я отдираю взгляд от мужской руки и на секунду рискую вскинуть к его лицу.

Отец, всё же, очень ему доверяет. Да и всё, кажется, окончательно определено. Никто не боится меня скомпрометировать, отдав Бахтияру раньше времени.

А я, если что-то и должна сделать, то оправдать всеобщие надежды и ухватить свою удачу за хвост. Подкрепить его желание своим поведением.

Но вместо этого я отбрасываю щедрое предложение Теймурова холодным:

— Я не голодная.

Он не удивлен. Слегка улыбается, везя меня по центру нашего города.

— И десерт не хочешь? Невестка рассказывала, у нас открыли новую кофейню. Бархат, если не ошибаюсь. Там что-то вкусное. Необычное.

— Велюр, а не Бархат. — Поправляю, слишком поздно осознав, что ловлю себя в ловушку.

Бахтияр смотрит лукаво, а я кусаю кончик своего болтливого языка. Он специально ошибся! Хотел проверить, я в курсе или...

— Как скажешь.

Поджимаю губы и мотаю головой. Я знаю про эту кофейню. Подписалась на нее в Инстаграме. И да, я бы очень хотела туда попасть. Но не с ним.

Желание протестовать его воле разрастается во мне очень быстро.

Стараясь придать голосу безразличия, колю:

— Моя семья, конечно, не настолько обеспечена, как твоя, но если я захочу в новую кофейню — смогу сходить туда с братьями, подругами или сестрой.

Грубить мне сложно. Чувствовать себя гадкой и неблагодарной — ужасно. Но как ещё мне бороться с ним? Не знаю.

Когда наступит предел его терпения, думаю, мне не поздоровится. Но это произойдет позже. Сегодня Бахтияр-бей очень благодушен. Не пропускает мимо ушей, конечно, но и огнем не разгорается.

— С кем-угодно, только не со мной, — даже не спрашивает, а констатирует чистую правду.

Подтверждать его слова нет никакой нужды. Мы просто обмениваемся взглядами, после чего вдвоем упираемся в лобовое. Он — чтобы следить за дорогой, я — чтобы хотя бы куда-то смотреть.

А в голове строю план, как откажусь выходить из машины, если он остановится рядом с каким-то заведением.

Не хочу ничего такого. И жизнь ему облегчать не хочу.

Он думает, пыль в глаза меня впечатлит, но я — другая. Или хочу быть другой.

— А по парку погулять со мной согласна?

Передергиваю плечами. Сказать нет не могу. Отцу же я нет не сказала.

Но и да с губ не сорвется.

— Ата (прим. автора: папа) отдал меня тебе для прогулки. Пусть будет парк. Гуляй и вези домой.

Сама понимаю, что теперь уже и не скажешь, кто из нас сильнее заражен гордыней, но мои колкости — всего лишь реакция, а причина холодности — в нём.

Не знаю, сколько он собирается терпеть меня такую, но в ссору наш разговор не перерастает.

Машина останавливается рядом с центральным парком. Я запоздало думаю, что приняла плохое решение: здесь столько людей, Аллах! Все будут знать, что мы с Бахтияром Теймуровым скоро женимся. Все будут думать, что я согласилась. Смотреть будут. Судачить.

И до Максима дойдет же.

Лучше бы посидели в кафе. Но менять решение поздно.

Пока я вожусь с ремнем безопасности, Бахтияр успевает обойти машину, открыть мою дверь и подать руку.

Автомобиль у него низкий, выскочить так уж грациозно может не получиться. Поэтому, кляня его про себя, вкладываю пальцы в раскрытую ладонь. Всё ту же, которую так внимательно зачем-то изучала.

Как только чувствую под ногами опору — выдергиваю и снова прячу кисть за спину. Он снова же усмехается.

Топит меня в признании неизбежного: когда я стану его женой, он обретет все права. На душу. На тело. Это он будет решать, как и когда меня касаться, а я даже «нет» сказать не смогу.

— Почему побледнела? — Внимательный Теймуров всё замечает, кроме моей к себе ненависти. Но посвящать его в свои страхи не стану.

Ничего не ответив, обхожу и ступаю на одну из парковых дорожек. Он несколько шагов отстает, я чувствую внимание спиной, а догнав, становится рядом. Подстраивается под мой шаг.

Я смотрю перед собой. Он — то по сторонам, то на меня.

— Ты красиво выглядишь, Нармин.

Его комплимент кажется мне жутко неуместным. Я бросаю быстрый скептический взгляд, а потом опускаю его вместе с головой. Сложно разрываться между свободолюбием и знаниями о правильности, впитанными вместе с молоком матери.

Всё должно быть не так. Его приглашение — большая честь. Я должна испытывать радость и легкий мандраж. Мы должны друг к другу присматриваться.

Но мое мятежное сердце бьется быстро и щемит. Я скольжу взглядом по голубому поло, поднимаюсь по шее. Встречаюсь с глазами.

Не знаю, что происходит, но с губ слетает:

— Ты… Тоже.

Бахтияр в ответ улыбается. У меня розовеют щеки.

Кляну себя за порыв. Отворачиваюсь и ускоряю шаг.

Он, немного отстав, быстро догоняет.

— На что ты обиделась?

Не касается, но я всё равно дергаю плечом. Мол, отстань!

— Ни на что. — И слова тебе больше не скажу!

— Если сделал что-то не то — извини. Просто мужчинам так не говорят, Нармин.

Он прав, но признать это ужасно сложно. Намного легче фыркнуть и отвернуть нос.

***

Я довольно быстро осознаю, что молча гулять с ним — не лучше. На невидимых для окружающих людей качелях от возмущения меня снова несет к стыду.

Бросаю на Бахтияра первый осторожный взгляд. Он смотрит перед собой. Идет расслабленно. Не выглядит ни злым, ни напряженным, а я внутри — вся на иголках.

Удивительно, но я отлично помню его со времен школы. А в голове сидит вопрос, который я точно не задам. Ты что, с тех пор меня… Присмотрел?

Сердце сбивается с ритма. Я отворачиваюсь в другую сторону. Но проходит полминуты и уже скольжу глазами по нему.

На улице жарко. Намного приятнее было бы гулять в легком платье, но за свое упрямство я плачу духотой.

Под платанами и каштанами сидят старики: одни сосредоточенно бьют костяшками домино о дерево старых столешниц, другие со стуком перекатывают нарды, прищурившись от солнца и азарта. На седых головах — тонкие тюбетейки и потертые кепки. На маленьких столиках рядом — тонкие армуды с темным чаем, блюдца с сахаром.

Так выглядит досуг хранителей наших традиций. На мой вкус, скучно, ужас просто. А ещё дурно, что мы с Бахтияром, возможно, вместе проживем всю жизнь и когда-то уже он будет вот так сидеть в парке, а я дома строить наших внуков. Внуки будут, а любви-то — нет.

Взгляд привлекает небольшой ларечек с разнообразным мороженым. На языке собирается слюна, так хочется попробовать, но от Бахтияра угощения я не приму, а самой купить он не позволит.

Пока не заметил — пытаюсь сделать вид, что смотрела на компанию девочек-ровесниц, но он, кажется, замечает всё и сам меняет маршрут.

Я возмущена этим, но вокруг люди, а значит скандалить нельзя. Поэтому подчиняюсь. Отстав на шаг, слежу, как Бахтияр подходит к мороженщику. Улыбается ему и здоровается. Тот широко улыбается в ответ.

— Какое мороженое хочешь, джан? — Мужчина средних лет обращается ко мне. Я розовею. Делаю шаг за плечо Теймурова и мотаю головой.

Оглянувшемуся Бахтияру достается строгий взгляд из-под моих нахмуренных бровей, который привычно уже просто его забавляет.

— Выбирай, Нармин.

— Я не хочу.

— Лучше ты выбери, чем я не угадаю.

Мне кажется, в упрямстве он тоже меня побеждает.

Изнутри распирает, но спорить с ним — это же ужас! Шагнув вперед, наугад тычу в три разноцветных горы мороженого. Продавец складывает их в самый большой сахарный рожок щедро. Сверху устраивает ещё один, на свой вкус.

Бахтияр платит крупной купюрой, а от сдачи и вовсе отказывается.

Это может быть совсем даже не напускное, но как же сложно видеть в нем хорошее!

Принимаю из рук радушного продавца мороженое и даже благодарю. Его. Не Бахтияра.

Теймурову достается недовольство. Сначала мы отходим, потом уже я позволяю себе замечание:

— Если я сказала, что не хочу, значит, я не хочу.

— Ты же не пробовала, Нармин, — и попробуй разберись, он сейчас про мороженое или про брак. А я о чем говорила?

Спорить с ним настолько сложно, что рано или поздно приходишь к выводу: как будто бессмысленно.

А он незаметно поймал меня в очередную ловушку. На жаре мороженое быстро начинает таять, я с опаской смотрю на рожок, по которому скатываются первые разноцветные капли.

Выбросить — рука не поднимется. Начать есть не позволяет гордость. А Бахтияр всё посмеивается.

Не выдерживаю и с мыслью: "да шайтан с тобой!", тяну мороженое к лицу. Облизываю, пачкая губы. Их тоже облизываю. Подтаявшее мороженое очень-очень вкусное.

Гуляй я с мамой, Севой или подругами — уже распиналась бы, рассказывая, какое оно замечательное! А с Бахтияром… Всё иначе.

— Плохое мороженое? — Он спрашивает, а мне врать сложно, поэтому искренне мотаю головой. — Вот видишь. Почему не попробовать? Вдруг понравится.

Смотрю на него, давая понять, что его манипуляции со мной не работают, но жар снова прокатывается по телу, ударяя в грудную клетку и щеки.

Он очень внимательно следит, как трогаю губами пломбир, потом — как облизываю их, ведя кончиком языка.

Теймуров не выходит за грани приличия, но находясь рядом, я чувствую себя необычно. Тоже немного мороженым. Тихонько кашляю и протягиваю недоеденное лакомство:

— А дальше что? Вот я наелась. Дальше что?

Он забирает из моих рук рожок и без любых угрызений совести выбрасывает в ближайшую урну. Я слежу за этим, преодолевая внутреннее сопротивление.

У нас так не делают. Выпросил что-то — доедай, даже если невкусно. А тут-то вкусно было! Вкусно.

— Наелась — выбрасывай. Я не обижусь.

— А на что ты обидишься? — Спрашиваю, сложив руки на груди. Мы с Бахтияром определенно не выглядим как будущие жених и невеста. Скорее — как женатые десять лет склочники. Точнее склочница — я, а он из тех, кто уходит из дому в парк, чтобы здесь отдохнуть душой.

Парень расслабленно держит руки в карманах, пока я зачитываю ему все обвинения, которые в голову придут.

— Я считаю, унижать людей нельзя, Нармин. Всё остальное — простительно. — Услышать серьезный ответ я не ожидала, а получив его — зачем-то перевариваю. — Идем дальше, Нармин-ханым?

Растеряно киваю и ступаю по парковой дорожке рядом с Бахтияром. По сторонам больше стараюсь не смотреть. Боюсь, после мороженого он расщедрится на какой-нибудь напиток. Шарики мне купит. Поведет на аттракционы.

И это всё для меня — восторг. Не сказать, чтобы моя жизнь состояла из бесконечных развлечений. Но сдаваться ему из-за того, что я немного дремучая, а он может всё это позволить, нельзя.

— А замуж звать, не узнав мнения девушки, это разве не унизительно? — Может быть и об этом мне лучше было бы молчать, но язык — мой враг. А вот Бахтияр не злится.

Он пожимает плечами. Кисть выскальзывает из кармана джинсов и свисает вдоль мужского бедра. Он снова чиркает пальцами по моим костяшкам. Я убеждаюсь, что каждый раз делает это осознанно.

У него радужки бликуют. У меня сбивается дыхание из-за возмущения. Опять прячу руку за спину и бросаю предостерегающий взгляд.

— У нас так заведено, ты сама это знаешь. Сначала с отцами говорить.

— Это старые дурацкие традиции! — Перебиваю, показывая себя мало того, что диковатой, ещё и не больно-то культурной. Что имеет дело не с покладистой, я уверена, Бахтияр уже понял.

Только молчу о том, что и с Севой было так же. И старшие братья тоже своих жен брали так, как Теймуровы хотят взять меня.

Меня всегда это возмущало, но бороться за других — бессмысленно, тем более, что им это не казалось неправильным. А за себя… Получается, поздно.

— У всех традиций есть свой смысл, Нармин. Их можно не принимать, но тогда обоснуй, почему они плохие.

— Ты говоришь, как старец. Тебе двадцать три, а ты затюкан традициями. Что женщине можно говорить, что мужчине... Это всё такие глупости! Ты вообще знаешь, что в современных обществах давно царит равенство? — Я делаю паузу, но Бахтияр не торопится вставить в нее свой ответ. Может быть и правильно. — А ты же молодой! Неужели тебе не мерзко, что за тебя всё решают старшие?

— А тебе мерзко? — Я уже и не знаю, он просто меня разговаривает или это я сама завожусь, но хитрый Теймуров вовлекает меня и прекратить — очень сложно.

— Конечно! У меня совсем другие планы! Я хочу играть на скрипке. Я хочу в консерваторию поступить, а не замуж выйти в девятнадцать и детей рожать!

Подобные слова для наших девушек — слишком резкие. Если Бахтияра мои «глупости» отпугнут — я буду очень рада, но на его лице это не написано. А что в голове — мне неизвестно.

Он смотрит на меня и думает. Не кривится. Не смеется в лицо. Не спорит даже.

— Ты думаешь с мужем нельзя обсудить, хотите вы детей сейчас или позже?

Его слова красивы, но настолько оторваны от реальности, что мне остается в ответ только фыркнуть и отмахнуться.

— Да уж конечно... Замуж, значит, брать нужно через отцов, а потом вдруг мнение девушки станет иметь хоть какое-то значение. Я может быть выгляжу глупой, но вот тут, — бью себя указательным пальцем по виску, ловя новую улыбку в уголках мужских губ, — кое-что есть. Я в жизни не поверю, что такие берут жену для чего-то, кроме детей. Да и мою старшую сестру в прошлом году замуж выдали. Она совсем не готова была. Совсем не готова. И что? Уже родила.

— Откуда ты знаешь, что она была не готова? Это она так сказала?

— Это я знаю. Севе нравилось к свадьбе готовиться. Нравилось, что её выбрали. Что она — невеста. Но она глупая, не думала, что после того, как тебя наряжают в красивое платье, одевают в золото, после того, как тебе платят праздником за чистоту… Красную ленту с талии срезают. И всё. Ты больше не себе принадлежишь, а своему мужу. И это он тебе скажет, чего ты хочешь. (прим. автора: Красная лента, которой в азербайджанской свадебной традиции перевязывают талию невесты, является ритуальным знаком перехода. Она символизирует девичью честь, продолжение рода и принятие ответственности за невесту со стороны семьи жениха. Жест повязывания ленты публично фиксирует смену социального статуса девушки — от дочери к жене — и обозначает границу между добрачным и брачным состоянием.)

— Но ты и сейчас не себе принадлежишь, а своему отцу, Нармин. Если говорить про традиции. — Бахтияр парирует мою пламенную речь, не повышая голос.

Мы замедляемся почти до полной остановки. Смотрим друг на друга.

Мою грудную клетку не распирает злостью. Отчаянье становится общим фоном, поверх которого ложится его красивый голос и моя задумчивость.

Спорить может быть интересно? Я никогда не думала, что да. А ещё... С ним спорить мне не страшно.

— Отец меня любит. А муж…

— А муж любить не может?

Мой взгляд концентрируется на переносице и спускается по ровному носу. Я быстро перескакиваю с губ на подбородок и еду ниже. Упершись глазами в грудь, пытаюсь подобрать слова, но с этим сложно. Точнее это у него все так просто, что любые мои доводы становятся уже не такими неоспоримыми.

Вернувшись к глазам, чувствую себя почти уверенно. Ситуация, в которой я нахожусь, одновременно ужасная и очень заурядная. Да и его желания, если быть с собой же честной, читаются в глазах.

Он может говорить про любовь, но хочет тело.

— Чтобы любить, нужно хотя бы знакомыми быть. Понимать шутки друг друга. Знать привычки. Иметь общие темы. Общаться. — Это всё есть у нас с Максимом. Нет только права даже думать о том, чтобы быть вместе. — Но полноценно знакомиться противоречит нашим традициям.

— А сейчас мы не знакомимся?

— Сейчас меня не спросили, хочу я знакомиться или нет.

— А может быть все это не обязательно, чтобы любить?

Такой умный Бахтияр говорит, как мне кажется, полнейшую глупость. Я кривовато усмехаюсь и кручу головой.

— Это всё потому, что ты привык обращаться с лошадьми, а не девушками. — Не пытаюсь его оскорбить. Да и он, кажется, не обижается. Смотрит с любопытством, ожидая продолжения. — Там же никто не спрашивает, чего хочет кобыла. Вам нужен жеребенок — вы выбираете для нее лучшего скакуна. А потом продаете его за два миллиона.

— Ты зря думаешь, что с лошадьми всё так просто. У них характер… — Бахтияр делает паузу. Его взгляд на секунду уезжает в сторону и возвращается к моему лицу. А губы, сопротивляясь улыбке, договаривают: — Почти, как у тебя.

Обижаться после того, как я сама наговорила ему кучу вещей, за который отец отлупил бы меня ремнем по мягкому месту, совершенно несправедливо. Да и сейчас, почему-то, мне хочется сохранить в его глазах не образ взбалмошной истеричной девицы, а достойного конкурента в борьбе мировозрений.

— Тогда мне еще жальче ваших кобыл.

— Почему же?

— Потому что вы делаете с ними то, за что они вас никогда не простят.

Развернувшись на каблуках, продолжаю прогулку. Бахтияр догоняет быстро. Щеку обжигают взгляды, которые он время от времени бросает. Не злится, скорее забавляется.

— Ты много говоришь о лошадях, Нармин. В следующий раз повезу тебя знакомиться с ними. Что скажешь?

А ничего. Смеряю его горделивым взглядом и молчу. Мне кажется, он без слов отлично считывает: если тебе не мерзко выпрашивать меня у отца — пожалуйста.

Ему я перечить не могу. Тебе… Надеюсь, ты одумаешься и не придется.

— А про скрипку свою мне расскажешь?

Иду быстро. Он не отстает.

По привычке хочу отказать, но хамить бесконечно я не могу даже ему.

— Что тебе рассказать?

— Что хочешь. Почему захотела заниматься. Почему скрипка, а не пианино или труба. Что тебе нравится. Что сложно? У меня племянница играет.

Затормозив, поворачиваю голову и поднимаю взгляд вверх. Он как будто только этого и ждал: уже смотрит, усыпляя мою бдительность своим благородным терпением.

— Я знаю, что твоя племянница занимается. Ты к ней на отчетный концерт приходил.

Бахтияр слегка улыбается и кивает. У меня покалывает ладони и подушечки пальцев. Не знаю, что это. Никогда такого не испытывала.

— Ты там тоже играла. Красиво, но сегодня лучше. — Его слова не составляют для меня никакой ценности, но почему я затаиваю дыхание и очень хочу, чтобы продолжил? — Там видно было, что нервничала, а сегодня с открытой душой.

Это настолько точно, что сбивает с толку. Мой взгляд падает вместе в подбородком и упирается в вымощенную плиткой дорожку.

Это всё лишнее, Нармин. Тебе его похвала не нужна.

Тряхнув головой, заставляю разжаться спазмированное из-за безосновательного приступа трепета горло.

— Вся разница в том, что на отчетном концерте своими неуместным вниманием хорошо сыграть мне мешал ты. А сегодня я не знала, что за мной наблюдают. Не придумывай.

Спорить со мной бессмысленно. Это понимаю и я, и Бахтияр. Всю оставшуюся прогулку я или молчу или отвечаю так, что невозможно усомниться — делаю огромное одолжение, а так-то с ним мне не интересно.

Когда снова садимся в машину — испытываю облегчение. В дом сбегаю, поблагодарив очень формально и не забыв зашить в слова намек на то, что я буду счастлива, если после нашей встречи он изменит свое решение относительно женитьбы.

Весь день до ночи и несколько следующих все домочадцы, и даже приехавшая в гости Сева, пытаются выведать у меня, как мы погуляли.

Город гудит. Маме передают, что мы с Бахтияром смотрелись в парке очень красиво. Что между нами такие искры, ох Аллах!

Но я делиться своими настоящими путанными ощущениями ни с кем не хочу. Врать — тем более.

Больше всего не хочу, чтобы Бахтияр приезжал снова.

Но мои желания — пыль.

А через четыре дня курьером в наш дом доставляют большую посылку. Раскрыв коробку, я не верю своим глазам, потому что внутри лежит новая скрипка.

Мама охает, отец благодарит Аллаха за благосклонность к нашей семье. А я замираю и не могу даже пальцем притронуться к непрошеному подарку.

Скрипка стоит не как лошадь, конечно, но я о такой и мечтать не могла бы.