Глава 17

Нармин

Я сижу в глубоком кресле и, затаившись, слежу, как Кямал пьет мамино молоко, жадно почмокивая.

Впервые нахожу в этом столько нежности и таинственности. Страшно издать лишний звук и спугнуть момент, а ещё собственный внутренний трепет.

Откуда он взялся? Если честно, не знаю...

Сева лежит на боку, подперев голову рукой. Смотрит на сына ласково и с любовью. Он, ничего в этом мире не зная, кроме нее, беззащитно в ответ. Такой маленький, а глаза такие большие…

Сестра обводит личико сына нежными пальцами. Шепчет ему тихо-тихо защитные суры. Мурлычет с улыбкой. Дует в лоб. Любит его. Вот сейчас видно — любит безгранично.

И выглядит совсем не безрассудной и наивной, а взрослой. Не на два года меня старше, а на целую маленькую жизнь. На целое замужество.

Оторвавшись от Кямала, Севиль смотрит на меня, продолжая улыбаться.

— Расскажи ещё что-то про поездку в Баку, Нармин.

Сестра просит уже раз десятый, и каждый я пытаюсь поделиться чем-то новым.

Так и сейчас, подтягиваю колени к подбородку, обнимаю их и придумываю, что бы еще рассказать. Про концерт. Ресторан. Про дорогу. Про жизнь по-настоящему богатых людей, которыми несомненно являются Теймуровы. О чем угодно, но не о самом важном: моих чувствах.

Кямал, слава Аллаху, выздоровел. Севиль вернулась в дом к сверкам на неделю, а после — снова к нам. Там ей сложно и пока сын маленький — муж идет на уступки. Я рада, что они сейчас с нами. Мне кажется, Севе здесь намного лучше.

И я тоже теперь стараюсь помочь, чем могу.

— Я пробовала краба.

— Ой, краба?! И как тебе? Мне нельзя сейчас, аллерген... — Сева тормозит и сама же над собой смеется, покачивая головой. — Хотя не сказать, чтобы Эльвин до рождения сыночка кормил меня крабами...

Я улыбаюсь в ответ.

— Ты ничего не потеряла, если честно. Он вкусный. Мясо мягкое и сладкое. Но на мой вкус... Нет ничего лучше маминого плова. — Развожу руками, отвечая совершенно искренне. Наша с Севой мама роскошно готовит. Бакинские рестораны с ней не сравнятся. Пусть там и было очень вкусно, а ещё красиво, но хотела бы я туда вернуться? Не знаю.

— Ну ты тоже сравнила! Мамин плов это мамин плов, а краб...

Кямал отталкивает грудь Севы, привлекая внимание мамы. Она смотрит на сына. Может быть я придумываю, но мне кажется, взвешивает: чего больше хотела бы — любить его или как я… Кататься по концертам, пробовать деликатесы. Судя по тому, что взгляд сестры не стекленеет, зато она тянется к маленькому носу и целует его, выбор очевиден.

Поднявшись с кровати, Севиль берет с пеленального столика полотенечко и укладывает себе на плечо. Поднимает сына и начинает покачиваться.

Он отрыгнет, посуетится немного и заснет. Я пока с ней посижу.

— Мне кажется, Бахтияр хороший, да? — Сева спрашивает, пружиня коленями.

Мне сложно ответить. Первым просится очевидное: «да», но и сказать, что его поведение совсем меня не тревожит, я не могу.

Он добрый. Благородный. Рассудительный. Но как я смогу жить с человеком, который не слышит меня, когда не хочет?

Сегодня это свадьба. А завтра что? Хотя я же знаю, что будет дальше.

Пока Севиль качает своего малыша, я, не моргая, смотрю в одну точку. Долго. Долго. Долго…

Кямал затихает. Сестра укладывает его в кроватку и запускает музыкальную карусельку. Фигурки животных вращаются, а спрятанный от глаз механизм тонким перезвоном играет малышу колыбельную.

Мне стоит пожелать сестре доброй ночи и уйти. Все же быть мамой — это сложно. Ты спишь, когда спит твой ребенок, но сегодня пересилить себя и быстро уйти я не могу.

— Севиль… — Зову ее. Сестра оглядывается.

— Что, Нарминка?

— Полежим вместе? Как в детстве…

Если она не захочет — я не имею права на нее обижаться, но собственная просьба кажется очень хрупкой и важной.

Сева медлит всего секунду, а потом кивает.

Мы быстро забираемся на ее кровать и синхронно набрасываем одеяло куполом над головами.

Ложимся на одну подушку. Наши щеки в ней утопают. А мои ещё и горят.

В детстве так мы прятались от родителей и братьев. Здесь же делились самыми тайными секретами. Не помню, когда делали это в последний раз.

Перед своей свадьбой Севиль во мне не нуждалась. Она была счастлива. Она верила в то, что все будет, как в сказке. А я… Боюсь и ничего не знаю.

Сестра тянется к моему лицу пальцами.

Здесь, под одеялом, мы всегда были ближе, чем в настоящей жизни.

Гладит щеку. Внимательно смотрит. От нее пахнет младенцем, жертвенной любовью и молоком. Она такой подвиг совершила, Аллах! Подарила миру человека!

Как я могла считать её глупой?

— Если честно, я тебе завидую, Нарминка.

Я это знаю, но её зависть не превращается в ненависть.

— Мне кажется, Бахтияр очень хороший. Он так заботится. Ухаживает красиво.

Да. Всё так.

— Ты что ни попросишь — всё для тебя делает.

Кроме одного. Самого важного. Он не хочет меня отпускать.

Спорить и переубеждать Севу я не буду. Тем более, сама теперь не понимаю, чего хочу. К чему готова. Хмурюсь, пытаясь собрать мысли в кучку. Смотрю на сестру беззащитно, как давно не смотрела.

— Что ты чувствовала, когда Эльвин тебя впервые поцеловал?

— Ой Аллах, тебя Бахтияр поцеловал? — Севиль искренне удивляется. Но врать в ответ бессмысленно. Глаза уводить тоже некуда, я киваю, а места поцелуев нагреваются и начинают пульсировать. — А таким правильным казался... Я думала, он до свадьбы тебя и пальцем не тронет.

Смотрю на Севиль без слов. Вы все его не знаете. И я не знаю. А он... Раскрывает только, что сам считает нужным.

Взгляд сестры ненадолго съезжает под купол нашего шатра с секретами. Она вспоминает или думает. Уголки губ легонько дергаются. Я узнаю в ней свои же чувства.

Глубоко вдохнув, Сева возвращается к моему лицу:

— Это было приятно. Впервые это было очень необычно и приятно. В животе бабочки порхали. Вот так, — она крутит в районе пупка, сама того не зная, усиливая мое волнение. Да, я знаю это чувство. У меня тоже... Так. — Это похоже на то, как малыш переворачивается, пока он совсем крошка.

И сравнение кажется мне очень трогательным.

— Тебе понравилось?

Сначала киваю, потом мотаю головой. Я не знаю, понравилось ли мне.

— Он не спросил...

Севиль отмахивается:

— Они никогда не спрашивают. – И это ужасно!

— Расскажи мне, пожалуйста, немного… — Я запинаюсь. Щеки становятся еще более красными. Севиль хмурится и смотрит внимательнее:

— О чем?

— О… Близости, — слова сказаны, а кровь разгоняется по моим венам и несется, несется, несется…

Мама об этом с нами не говорила и не станет. Что-то я знаю сама. Но даже поцелуй с Бахтияром доказал, что мало. Я хочу понимать, что должна чувствовать. Что свидетельствует о правильности всего происходящего. А еще, как должна себя вести. Что терпеть, что не терпеть…

Севиль настолько измотана, мне кажется, что даже не поражается. Не краснеет и не одергивает руку. Молчит какое-то время, потом будто бы хмыкает, а будто бы и смотрит печально…

— В первый раз очень больно. Потом легче. Главное не сильно зажиматься. Они не любят… — шумно выдохнув, Севиль сама себе сдается. Она, возможно, не готова это обсуждать, но ради меня — соглашается. — Многое зависит от мужчины, Нармин. Есть такие, кто думает о себе. Есть те, кто о женщине. Есть те, кто целуют, ласкают…

Воспоминания о поцелуе с Бахтияром снова нагревают губы и пространство за ребрами.

— А если целоваться приятно, то и в постели будет…

— Не всегда. Но если целоваться приятно — это хорошо.

— Тебе с Эльвином всегда приятно?

Севиль смотрит на меня и молчит. Моргнув, позволяет взгляд спуститься от моих глаз к подбородку:

— Мне так сложно сказать, Нармин. Иногда да, иногда нет. Эльвин… Неплохой. Но он не всегда ждет, что я… Захочу…

— А это как-то понятно мужчине? Хочешь ты или нет?

— Да. Ты… Мокрая, если хочешь. Там. И ведешь себя иначе. Понимаешь?

К своему стыду — да. Совсем недавно я проснулась ночью, а низ живота огнем горит и жжется. И там… Всё так, как Сева говорит. Что снилось — признаться сложно. Бахтияр.

— Когда ты готова — тебе не больно.

— А приятно? — Взгляд Севы уезжает уже в сторону. Она все думает, думает, думает.

— Иногда. Иногда это очень приятно, но чаще… Терпишь. Должна терпеть, понимаешь?

Сердце болезненно ноет. Да, вот это понимаю отлично. Этому нас с детства учили.

— А сложно терпеть, если не хочешь?

Только спросив, я уже читаю ответ в вернувшихся ко мне глазах сестры. Брови становятся домиком. Между ними собирается две складки. Она прерывисто вздыхает и отвечает:

— Если быстро забеременеешь — можно будет отказываться. Ребенок важнее, особенно сын. Да и не все мужчины хотят женщину, когда ребенок там.

Сева объясняет всё очень спокойно, но у меня всё равно сердце то замирает, то ноет, то норовит совершить побег.

— И что они делают, если ребенок там?

Мы отрезаны от мира иллюзией безопасности и тонким одеялом. Спрятаны от реальности, в которой о чем-то вообще говорить нельзя.

Выбравшись отсюда, обе сделаем вид, что ничего такого и не обсуждали. А пока...

Севиль смаргивает и говорит немного сипло:

— Мужчина найдет, где нужду справить. Дело жены — дети, а если без детей...

Мое сердце обрывается. Я не люблю Бахтияра, но представив, становится дурно. Я буду носить, а он... С другими? Но и терпеть же он не будет. Он уже сейчас терпеть не хочет. Он и свадьбу поэтому так подгоняет.

— Это же больно? Душе, — вжимаюсь в грудную клетку кулаком и давлю. Севиль смотрит на мои действия. Хмыкает. Возвращается к глазам:

— Это не обязательно больно. Может быть облегчением. Я иногда думаю, что у тети Фидан не такая уж и плохая жизнь... — Услышать из уст сестры свои же мысли — подобно удару молнии.

Она двигается ближе, гладит меня по щеке и целует в лоб. Улыбается нежно и продолжает:

— Но я не жалею, Нармин. У меня есть Кямал. Без Эльвина моего сыночка не было бы. В браке жить сложно и дело не только в муже, но я научусь. Всему. Ради него.

Я киваю не потому, что верю в это или этого желаю, а потому что надежда опять взбалтывается и смешивается с тревогой.

— Ты любила Эльвина, когда выходила за него?

Сева мотает головой.

— Нет. Но он мне нравился.

— А теперь?

— А теперь он мой муж. Отец сына. — Севиль не говорит этого, но я сама всё понимаю.

А теперь о люблю говорить совсем поздно. Уже не до нее.