Глава 16

Нармин

Концерт и правда получается изумительным.

Поначалу я боюсь опозорить Бахтияра своей неопытностью. Говоря честно, я же никогда не бывала на концертах. Поэтому, когда мы подходим к красивым, усланным красной ковровой дорожкой ступенькам, Бахтияр кладет мою руку себе на локоть и я не пытаюсь побыстрее избавиться от его направляющей поддержки.

Снаружи здание выглядит почти космически. Изнутри — не хуже.

Это огромное белое пространство без жёстких углов, где стены, пол и потолок перетекают друг в друга. Силуэты людей отражаются в глянцевых покрытиях и бесконечных окнах, которые тянутся во всю единственную, как кажется, стену.

Люди здесь — вроде бы такие же, как у нас в городе, но всё равно другие. Женщины с красивыми укладками. Почти все — крашенные. С высветленными прядями и роскошным объемом. Я распознаю огромное множество слишком аккуратных для нашей местности носов. Не пухлых, а прямо-таки надутых губ. И да простит меня Аллах, но груди… Их здесь тоже выставляют напоказ! Я будто бы попадаю в одну из тех передач, которые мама с папой любят смотреть по телевизору.

Я постоянно волнуюсь о платьях с бретельками, которые по мнению Марьям мне очень идут. Оказывается, я просто провинциальная, а в Баку нравы намного более современные. Западные.

Интересно, а Бахтияр… Такое любит?

Вскидываю взгляд на жениха и розовею, надеясь на то, что под слоем тона и в полумраке холла это не сильно бросается в глаза. В голове тем временем зреют новые мысли: а он хотел бы, чтобы я в себе что-то поменяла? И то, что делает со мной Марьям — это её инициатива или просьбы Бахтияра?

Когда Теймуров бросает взгляд вниз, я по-детски пугаюсь.

Клянусь себе, что больше так не сделаю. Сильнее сжимаю мужской локоть и позволяю вести себя к нашей ложе.

Концерт состоит из двух актов и длится почти три часа.

Он начинается очень чинно. Я бы сказала — по-светски. Но чем дольше идет, тем сильнее люди, с одной стороны, устают сидеть, а с другой — раскрепощаются, и в зале оказывается всё больше танцующих. Дети и женщины занимают место у сцены и проходы.

Я не знаю, так положено или нет, но если сначала это вызывает во мне легкий стыд, то в какой-то момент я и сама ловлю себя на том, что попа все ближе к краешку кресла. Руки сами взлетают с колен и рисуют в воздухе узоры. К ним присоединяются плечи и шея с головой.

Когда кажется, пританцовываю уж слишком заметно — одергиваю себя и руки тут же падают назад.

На третьем или четвертом таком происшествии Бахтияр подается ко мне. Его кисть ложится на спинку моего кресла, дыхание обжигает голую шею.

Вот любит Марьям платья на бретельках! Всё же неприличные, на мой вкус, а ей нравится. Или я права и всё же Бахтияру?

От обоженной дыханием ключицы по телу расходятся теплые волны. Случайно задев мой подбородок своим, Бахтияр на ухо говорит:

— Ты можешь спокойно танцевать. Здесь никто не увидит. Только я.

Отпрянув, мотаю головой.

А ты думаешь, меня волнует хотя бы кто-то, кроме тебя?

Дальше — контролирую себя лучше, но это не спасает. Я замечаю, как Бахтияр отклоняется к Марьям и говорит что-то на ухо ей. Дальше — сопротивление бессмысленно.

Марьям умеет добиваться своего, кто бы чего ни хотел. На одной из следующих композиций, которые каждый из нас с детства знает наизусть, берет меня за руки и утягивает в танец. Мне стыдно, скованность дикая, но в какой-то момент сомнения лопаются мыльным пузырем. Тело отдается музыке. Руки наконец-то могут не падать на колени, а летать, летать, летать...

Я просто стараюсь поменьше смотреть на Бахтияра, зная, что он смотрит на меня, сколько вздумается.

Музыка всегда творила и продолжает творить со мной чудеса. Она проникает под кожу и наполняет кровь кислородом вперемешку с восторгом.

Благодаря вроде бы таким элементарным семи нотам я на три часа выпадаю из реальности. Растворяюсь в счастье слышать трели, перезвоны, красивый мужской голос. Драматические звуки скрипки, которая в умелых руках становится поистине божественным даром.

Я даже не могу оплакивать тот факт, что никогда не буду играть так, как женщины и мужчины, которые свою жизнь посвятили музыке. Я просто счастлива, что этот вечер был в моей жизни.

И я знаю, кого стоит за это благодарить.

После того, как зал искупал в овациях артистов, а мои ладони перестали гудеть из-за громких хлопков, мы с Бахтияром, Самиром и Марьям едем ужинать в ресторан.

Он расположен в одной из огненных башен. Стоя у растянутого от пола до потолка окна, я смотрю вниз и кажется, что сплю. Под моими ногами лежит черный Каспий и горящая огнями набережная.

Я в жизни не пила алкоголь и делать этого не буду, но тот восторг и легкость, которые наполняют изнутри, ощущаются, как опьянение.

Я пробую новые для себя блюда. Потеряв любой страх и стыд, изучаю окружающих нас людей. Сидящих на столом — тоже. Самир и Бахтияр похожи во многом. У них даже голоса почти одинаковые. Интонации. Они дружески подкалывают друг друга, а Марьям выступает в этой братской игре рассудительным арбитром.

Самир задает мне вопросы, не давая почувствовать себя глупой или лишней. Рассказывает про брата, свою семью, их общую большую... И я о своей тоже как-то незаметно начинаю рассказывать. Вместе со всеми смеюсь, не протестую и не отодвигаюсь, когда на спинку моего стула опять ложится рука жениха.

После ресторана Бахтияр везет меня обратно к дому тетушки Ирады.

Внутри при этом всё вибрирует и клокочет. Я может и хотела бы, чтобы он заговорил, потому что первой не решаюсь, но он молчит. В салоне тихо, а в моих ушах — до сих прекрасная музыка и перезвон столовых приборов.

Не знаю, как засну сегодня.

Остановившись перед воротами, Бахтияр просит:

— Не торопись, — и я подчиняюсь. Без спешки отстегиваю ремень безопасности и жду, когда он галантно откроет мне дверь. К его манерам быстро привыкаешь, на самом-то деле.

Пользуюсь его рукой, как поддержкой, но когда стою на ногах устойчиво — он снова забрасывает ее себе на локоть, так и не отпустив.

При ходьбе наши бедра, бывает, трутся. Я хорошо чувствую запах его туалетной воды и, возможно, самого тела, но ни тот, ни тот меня не раздражает.

В груди, когда мы вместе, продолжает ворочаться колючий клубок из спутанных чувств. Я кручу в голове слова благодарности, которые скажу, когда Бахтияр подведет меня к входной двери, но он спрашивает:

— Прогуляешься со мной еще немного?

Я вскидываю взгляд и киваю раньше, чем успею подумать.

Губы Бахтияра трогает легкая улыбка. Он меняет маршрут — вместо того, чтобы вести к лестнице, сворачивает в сад.

***

Днем, когда мы приехали, и тетушка Ирада хвасталась нам своими розами, александритами и айвовыми деревьями, он казался мне красочным и очень светлым. Теперь — таинственным. Шуршащим загадочно. Пропускающим сквозь виноградную лозу свет луны и декоративных фонариков.

Мы гуляем тоже молча. Я все никак не могу вытолкнуть из себя такое элементарное «спасибо», а Бахтияр, кажется, о чем-то думает.

Думает… Думает… Думает…

Его шаг замедляется. Мой следом. Ноги ноют в местах, где кожу во время танцев натерла новая обувь. Мне уже хочется смыть с волос фиксирующие средства, а с ресниц — тушь, но и торопить его в эту секунду кажется кощунством.

Бахтияр делает еще один шаг и замирает.

Его локоть расслабляется. Мои пальцы скатываются вниз по предплечью, попадая в ловушку. Он сжимает их в горячей ладони. Я вспыхиваю и пугаюсь. Из приоткрытого рта вылетает шумный выдох.

Я поднимаю подбородок раньше, чем к нему прикоснутся подушечки пальцев моего жениха, но они все равно касаются. Едут вверх по шее — от яремной ямки и до самого кончика подбородка, рассыпая по моей коже миллион искор.

Бахтияр разворачивается ко мне всем телом, заставляя сердце биться быстрее даже, чем во время концерта.

У нас не целуются до свадьбы. Я и Максиму ни разу не позволила коснуться губами губ. Он хотел. Я больше боялась. И теперь… Под горящими уютным светом окнами родственников, призванных блюсти мою честь…

Испугавшись, отступаю, но Бахтияр к этому точно готов. Он сокращает дистанцию быстро. Я даже не знаю, когда это случилось, но наши пальцы уже переплетены. Его ладонь прижата к моей. Он ловко сгибает наши руки в локтях и заводит мне за спину, подталкивая ближе к себе и удерживая. Его зрачки ловят мои и даже сквозь полумрак отлично видно, как радужки горят.

Ярче луны. И фонарей.

— Тебе понравилось, Нармин-ханым?

Его напор парализует. Обычная моя защита — через колкости и обесценивание — сбоит.

Сердце, пытаясь сбежать, застряло где-то в горле. Бьется там, усложняя ответ.

— Да. Спасибо тебе за подарок. Этот концерт для меня — подарок.

— Я хотел тебя порадовать. Очень хотел.

В его скупых вроде бы словах чувствуется искренность, которой я верю. Растерянная, просто киваю.

Мельком смотрю вниз, а он становится еще ближе. Мою щеку задевает виноградный лист. Другой — щекочет пальцы, пока Бахтияр гладит ладонь и дыханием раздражает налившиеся кровью губы.

— Когда долго тебя не видишь — заново смотришь и дыхание перехватывает. — От этих слов перехватывает уже у меня. — Тебе идет счастье. Улыбаться. Танцевать. Ты очень красиво танцуешь. Не хуже, чем играешь на скрипке.

Он сам того не зная, рушит сейчас мою надежную защиту. Когда в душе столько восторга — сама себе задаешь вопрос: а нужно ли сопротивляться?

В висках стучит, что нужно. Ему нельзя меня целовать. Нельзя, он знает. Но, качнувшись, всё равно задевает губами губы. От перенапряжения я дергаюсь и впиваюсь ногтями в мужскую руку.

— Бахтияр, нет. — Шепчу. Он слышит. Кивает, закрыв глаза, но решает по-своему, а я позволяю.

— Прости. Ну или пусть Аллах меня простит.

Большой палец парня давит на мой подбородок. Я понятия не имею, что это значит, но тело знает без ума.

Он приоткрывает мой рот. Я выдыхаю и чувствую губы на губах. Секунда… Две… Три… Они приходят в движение. По верхнему ряду зубов проезжается язык. Напряженный кончик давит на стык.

По моему телу идет крупная дрожь.

Бахтияр отпускает мою руку и я тут же сжимаю широкие плечи, чтобы держаться.

Под тканью рубашки чувствуются сильные мышцы. Запах становится плотным и вязким.

Его руки ложатся на мои бедра. Я разжимаю зубы и кончик языка задевает мой язык. Он обводит его и сплетает.

Виноградная лоза вместе с фонариками начинают кружиться…

Это взрослый поцелуй. Настоящий. Пылкий и запретный до свадьбы.

Пальцы Бахтияра лежат неподвижно, только всё сильнее впиваются в кожу сквозь платье. Возможно, после этого на теле даже останутся синяки, а вот губы… Они горят. Я теряюсь в непонимании, что должна делать. И с ним, и с собой, потому что дрожь не проходит. А его близость не кажется отвратительной или хотя бы лишней. Всё наоборот.

Я чувствую, как под платьем тяжелеет грудь. Соски твердеют и трутся о кружевное белье. Низ живота становится свинцовым и всё отчетливее пульсирует, как будто кто-то в барабаны бьет. Бахтияр отрывается от моего рта и становится очевидным, что я дышу, как марафонец.

Его глаза горят дико. Он подается вперед и снова впечатывается губами в губы. Хочет ещё. Хочет… Всего.

Но я пугаюсь. Сжимаю губы и трясу головой. Запрещаю ему, но он не спрашивает, и еще череда поцелуев остается клеймами на моей скуле, шее, ключице…

— Я сейчас закричу, — угрожаю ошарашенно, а в ответ слышу тихий низкий смех.

Он не рискует проверить. Задерживается губами на голой ключице... Сказав что-то тихо — сжимает кожу зубами.

Я правда вскрикиваю от неожиданности и тянусь туда пальцами. А наглый грешник, так много говоривший о традициях, делает шаг назад и смотрит прямо в лицо.

Исходящее от него желание, которое невозможно не разглядеть, какой бы неопытной ты ни была, мешает даже в ответ нормально смотреть, не то, что бросать вызовы и обвинять.

— Я больше никогда и никуда с тобой не поеду, — клянусь опрометчиво, вызывая у Бахтияра новую улыбку. Такую мягкую, что душа трепещет. Я теперь даже не знаю, может быть он договорился с официантом и тот всё же подлил мне в сок какой-то алкоголь? Ведь а какая Теймурову разница — одним грехом больше, одним меньше…

В голове — полный сумбур, а взгляд сам собой скатывается по переносице парня вниз. Тормозит на губах. Я вспыхиваю. Языком это… Так необычно…

Опомнившись, толкаю его в грудь. Он сильный и совсем меня не слушает, когда не хочет, но сейчас отступает. Пятится, впитывая лицом мой взволнованно-испепеляющий взгляд.

А я подхватываю подол платья и бросаю:

— Хотела сказать, как сильно мне понравился концерт и как я тебе благодарно, но потом вспомнила, что ты ничего хорошего просто так не делаешь! Во всем у тебя корысть! И да… Даже не надейся, Аллах тебя не простит!

Круто развернувшись, ухожу от Теймурова по той же дорожке, по которой согласилась с ним прогуляться. Места поцелуев горят и мне по-детски страшно, что там, в доме, все поймут, что мы тут делали.

Оглядываюсь только из-за угла. Пальцами хватаюсь за прохладный кирпич и на секунду замираю. Этого делать не надо было, самой понятно, но сдержаться я бы не смогла.

Бахтияр так и стоит под виноградом и смотрит вверх, запрокинув голову. Я хотела бросить ещё что-то колкое с безопасного расстояния, но в эту секунду все колкости улетучиваются из головы.

Я взлетаю по ступенькам, как будто он может догнать. Тихо закрываю тяжелую дверь. Оказавшись в холле, бегу к зеркалу, пока никто из родственников не вышел встречать. Смотрю на губы. Трогаю шею. Тру ключицу.

Почему же они так сильно горят?