Глава 19

Нармин

Нам с Максимом уже нельзя встречаться. Нельзя да и незачем. Я прекрасно это осознаю, но он зовет, и я бегу.

Снова вру всем, а на сердце лезвие красивым почерком выводит его слова из письма. Я не сомневаюсь в его чувствах. Я не могу избавиться от собственной вины. Любовь ведь — это не выбор. Он не выбирал меня любить.

Я тоже ничего в своей жизни больше не выбираю. Разве что — ложью украсть право с ним попрощаться.

Под покровом сумерек сбегаю из дому, где все думают, что на встречу с Бахтияром. А я — в пустующее в конце лета музыкальное училище.

Дергаю вниз ручку двери заднего входа, зная, что Максим уже открыл её для меня.

На моем безымянном пальце немым упреком бликует драгоценное кольцо от Бахтияра. Я почти привыкла носить его, но сейчас оно снова обретает неподъемный вес. Сдернув, прячу в карман джинсов.

Иду по коридорам, по которым летала раньше от счастья со скрипкой за спиной, придумывая, что я смелая, хотя у самой без конца потеют ладони. И сердце бьется о клетку из ребер вышедшей из-под наркоза птицей.

Я досконально знаю, что должна ему сказать, но изнутри прорываются импульсы. А вдруг он прав и меня сейчас просто-напросто сломают? Если я не смогу не то, что полюбить в браке, а и привыкнуть к Бахтияру не смогу?

За себя мне страшно. Но за Максима — больше.

Я толкаю двери в зал, где обычно проходят отчетные концерты, и вижу его в полумраке прохода между рядами потертых кресел.

Хочу я того или нет, но сегодняшнюю встречу глаз запомню навсегда. Его взъерошенные светлые волосы. Резкий поворот головы. Спрятанную в карман джинсов руку, которая выпадает. Пальцы сильно разжимаются, будто занемели.

И у меня тоже немеет — воля и язык.

Я понимаю, что он боялся: не приду. Срывается с места и быстрым шагом подходит. Ему как нельзя было меня касаться — так и нельзя, но неуклюжие сегодня пальцы до боли сжимают мои плечи. Он дергает на себя и заключает в объятьях. Губы я чувствую на волосах. Там же — глубокие резкие вдохи. Один за другим. Один за другим. Аллах, за что?

Осознание собственной значимости в его жизни растирает мою совесть в мелкую крошку. Я меньше всего хотела сделать ему больно!

Он не злится, не обвиняет и не требует. Только нарушает один за другим многовековые запреты мудрейших. Губы отрываются от моих волос и оставляют хаотичные поцелуи на виске, щеках, за ухом. Скользят к шее. Перед моими глазами — яркие вспышки запретного красного. Но я всего лишь запрокидываю голову и, следя за тем, как грустно покачиваются стекляшки на парадной люстре, позволяю себя целовать.

Мои пальцы настолько же неуклюжи, когда глажу его по мягким волосам. В душе — абсолютный раздрай. Тело не слушается, но я пытаюсь дать ему хотя бы что-то из своего тепла.

Уняв первый голод, Максим замирает.

Его руки сжимают мое тело всё сильнее и сильнее. Думаю, он уверен, что не отпустит больше никогда. Прилагая огромные душевные усилия, упираюсь в его плечи и давлю.

Он слушает не сразу. Позволяет отдаляться разве что миллиметр за миллиметром, да и то не дальше, чем на расстояние, с которого можно жадно и с проявившейся все же отчаянной злостью рассматривать лицо человека, который делает так больно. Незаслуженно. Жестоко.

Этими же чувствами были пропитаны его адресованные мне слова. Письмо Максима так и лежит в моей комнате в тумбочке. У меня рука не поднялась бы ни выбросить, ни сжечь.

Я ненавижу Бахтияра за то, что заставляет меня делать. Я даже Аллаха, кажется, уже за всё это ненавижу.

— Скажи, что ты согласна, Нармин. Скажи.

Максим просит и мое сердце снова обрывается.

Он умоляет с ним сбежать, а я пришла сказать, что не смогу.

Закрыв глаза, потому что видеть его лицо в момент отказа просто не выдержу, мотаю головой.

— Нармин, пожалуйста. Просто доверься. Доверься мне, джаным. У меня есть деньги. Не от родителей, свои. Мне сделали оффер. Офис в Берлине. Должность достойная. Сначала денег будет не очень много, но я буду работать. Тебе не придется. С жильем нам помогут. Документы оформят двоим.

Он так пылко и решительно всё говорит, что спорить с ним я не могу. Только сердце кровоточит без остановки. И с этим я тоже сделать не могу ничего.

— Там много мусульман. Я смотрел, есть мечети. Хочешь — я приму ислам и буду верить в то, что скажешь. У него куча денег, я понимаю. Он лучше…

— Максим, — я не выдерживаю, потому что слушать это слишком больно. Сжимаю его щеки и тяну лицо к себе.

Мы стукаемся лбами. Из-за него мне хуже, чем из-за себя. От безнадеги на глазах выступают слезы и я вижу такие же, только злые, на голубых радужках.

— Я тебя до свадьбы пальцем не трону, Нармин... Я знаю, что важно.

По телу рябью дрожь. Он так старается, а я... Всё что могу — улыбнуться сквозь слезы и проехаться по румяной от гнева щеке.

— Ты уже столько запретов нарушил... — Максим знает, что это не укор. Просто он — мой огонек. Его характер — бесконечные вспышки.

— Ты мне не веришь?

Я не верю уже ни во что, но признаться ему не могу.

— Я не могу с тобой уехать, Максим. Дело не в том, что у них много денег, хотя и в этом тоже, Аллах… Но ты не понимаешь, у меня большая семья. У меня есть двоюродные сестры, есть племянницы. Я не могу их жизни перечеркнуть своим побегом. Они не заслужили.

— А ты заслужила?! — Он злится настолько, что переходит на крик. Пальцы больно впиваются в мои бедра.

Как ещё один ретивый жеребец Максим дергает голову назад и взмахивает ею, сбрасывая мои руки.

Не хочет, чтобы успокаивала. Хочет, чтобы вместе с ним протестовала. А я уже почти смирилась.

— Неважно, чего я заслужила. Мы с Бахтияром обручены. Я уже ему обещана. Разрыв помолвки — это скандал. Он не откажется от меня. И я не могу отказаться от данного слова.

— Ты не соглашалась с ним обручаться. И замуж за него ты не хочешь. Он знает. Он должен был…

— Максим, у нас всё иначе, ты не понимаешь? Я знаю, что это не по твоему, у меня тоже сердце рвется, но я ничего не могу с этим сделать. Ничего!

Пытаюсь снова дотронуться до его щек. Максим сначала дергается, потом, сморгнув и мотнув головой, сам подается вперед. Ластится к моим рукам, как кот. Держит глаза закрытыми, а под пальцами ходуном ходят желваки.

Мне кажется, что где-то сзади скрипит паркет. Сердце подскакивает, но это скорее всего звуки старости одной из местных лестниц. Людям здесь делать нечего.

Секунды, отведенные на последнюю встречу, улетучиваются, а я не понимаю: сказала то, что собиралась? Убедила его хотя бы немного?

— Ты будешь счастлив, джаным. Я молюсь об этом каждый день. Ты встретишь достойную твоей любви девушку. Способную её принять. Ты будешь хорошим мужем. Замечательным отцом. Не закрывайся от людей, пожалуйста. Я буду мечтать о твоем счастье. Радоваться ему.

Он не перебивает, но в одну секунду кривится и снова распахивает свои необычные для нашей местности мятежные глаза.

В губы горячим шепотом врезается:

— Молчи лучше, Нармин. Ты чушь несешь. Мне без тебя уже не надо. Ни семья. Ни дети. С кем?

Я не могу ответить. Только плакать хочется так сильно, что слезы разрешения не спрашивают.

Не получив ответа, Максим так же молча следит за движением слезы. Замерев на ней, спускается к губам.

— Ты думаешь обо всех: родителях, племянницах, сестрах, которым до тебя плевать. А о себе и обо мне? Почему мы должны себя заживо похоронить за их решения? Или ты думаешь, его полюбишь?

Сердце катится куда-то под сцену.

Всё ведь и началось тоже здесь.

А если бы я пошла по другому проходу и не врезалась тогда в Бахтияра? А если бы Наталья Дмитриевна не пригласила меня на отчетный концерт?

Он обо мне не вспомнил бы? Не подумал? Не решил, что хочет взять в жены забавную скрипачку из своей школы?

— Я и после свадьбы тебя у него заберу, если согласна. У настоящей любви нет срока давности. Он тело твое хочет. Получит — заскучает. Может быть тебе легче думать, что любовь придет со временем. Вас же этому учат. Но я не верю. Так не бывает. Хочешь замуж? Выходи. Я и потом тебя заберу. Хорошо?

Конечно, нет. Но спорить с ним я не могу.

Я даже попрощаться, получается, нормально не способна. В горле комом стоит: «уже никогда, Максим. Смирись», а голова слабовольно кивает.

Воздуха мало — внутри и снаружи. За гулом в ушах и раздраем мыслей я слишком поздно осознаю, что слышу нарастающий звук стремительных шагов.

Кто-то всё же толкает дверь, раскрывая створки шире.

Максим не хочет меня отпускать, но я всё равно оглядываюсь, чтобы как в тот, первый день, снова врезаться в твердую стену, но уже не груди, а потемневших до неузнаваемости глаз своего жениха.