Глава 20

Нармин

В лицо со свистом хлещет ветер. Он должен был бы остудить мысли, чувства и щеки, но пожар за грудиной только разгоняется.

Мне запрещено брать Турана без сопровождения инструктора, но послушней я не становлюсь, а хуже — с каждым днем.

Склоняюсь к конской шее и бью в бока, не прося, а требуя мчать прочь быстрее.

Я настолько глуплю, что это понимает даже Туран. Не хочет меня слушаться. Сопротивляется. Игнорирует. Я заставляю.

Это удивительно, но стоило случиться самому ужасному — и я совершенно потеряла страх.

Уже больше недели, как Бахтияр знает всё про меня и... Чужого. Раньше женщину за такое забросали бы камнями. Теперь… Он молчит. Никому ничего не говорит.

Мучает меня, оттягивает неизбежное. Или я совсем ничего уже не понимаю и он женится, даже зная. Но зачем?

Я хочу обогнать мысли, но Туран мне не дает. На очередном ударе по конским бокам, угрожающе ржет и легко отрывает передние ноги от земли, давая понять, что командовать им больше я не буду, иначе сбросит.

Разозлившись, торможу его и спрыгиваю с конской спины.

Он не заслуживает быть жертвой моего плохого настроения, но отшвыриваю поводья, будто провинился.

Не оглядываясь, иду назад, а на глазах сами собой выступают злые слезы.

Может быть я хотела бы вот сегодня слететь и насмерть!

Позволяю разрывающим грудную клетку чувствам выплескиваться всхлипами.

Туран — мудрый конь, он отлично знает местность и вернется. Но я не могу и перед ним не испытывать вину.

Сама устала от собственных противоречий. Рассекаю траву, которая бьет по бедрам, и чувствую облегчение, когда теплое дыхание с фырканье задевают плечо.

Я не злюсь на коня, но всё равно дергаю плечом и ускоряюсь. Зло смахиваю слезы, а в груди становится всё тяжелее. Там давит. Душит. Мне плохо. Дурно.

Я всё бегу… Бегу… Бегу… А от себя сбежать никак.

Свое помолвочное кольцо я потеряла в музыкальном училище. Подчиняясь приказу Бахтияра и таким же словам Максима — ушла, оставив их вдвоем. Чем закончился их разговор — я не знаю.

Первые дни я просыпалась с уверенностью, что сегодня Бахтияр всем обо всем расскажет. Но нет. И нет. И нет.

И я устала ждать своей казни. Какая разница, когда она наступит?

Туран опять догоняет и тычется в плечо. Я не выдерживаю. Резко развернувшись, хочу отчитать, но вижу в конских губах очередной вырванный с корнем несчастный цветок и теряю дар речи.

Ты такой хороший, Аллах! Мой милый принц!

Обнимаю жеребца за шею, утыкаюсь в нее и открыто плачу.

Туран терпеливо ждет, изредка переступая с ноги на ногу, а когда очередная хлынувшая с вершины гор моих грехов река иссыхает, позволяет взять себя за поводья и вести обратно к конюшням.

Имею ли я право приезжать сюда? Брать его коня? По совести — нет.

Но Бахтияр свой махр пока не забирал. Хотя я жду… И жду… И жду…

***

Ещё на подходе к конюшням вижу, что дверь, которую я всегда закрываю, сегодня приоткрыта на щель. Это может быть Фуад, но интуиция подсказывает, что нет.

Открываю двери шире и впускаю внутрь Турана.

Мне даже приглядываться не приходится, чтобы убедиться: Бахтияр стоит посреди помещения. Смотрит на нас, не делая вид, что удивлен.

Я, в принципе, тоже.

Всего лишь убеждаюсь, что даже запретное со мной происходит с разрешения Теймурова. Единственное, чем я способна его удивить — был Максим.

Смелости хватает посмотреть в лицо жениха только мельком. Мои глаза слетают вниз на доски, а его взгляд продолжает продавливать мне переносицу.

Чего ты хочешь? Чего ты, Шайтан тебя возьми, от меня ждешь?!

Я не здороваюсь с ним. Делая вид, что Бахтияра рядом нет, начинаю снимать обмундирование с уставшего Турана, который впервые за долгое время видит настоящего хозяина.

Тянется к нему носом, но Бахтияр ведет плечом, отказывая в ласке.

Это почему-то так задевает! А может быть я всего лишь искала повод, чтобы злиться на него больше, чем на себя.

Расстёгиваю подпругу, стягиваю тяжелое седло с конской спины и аккуратно снимаю уздечку, проводя ладонью по вспотевшей шее. Бросаю тем самым немой укор такому же немому внимательному зрителю. Освобождая Турана от ремней и железа, перебираю пальцами тёплую шерсть под вальтрапом и тщательно развешиваю сбрую.

Открыв денник, киваю. Мол, входи. Но Туран мнется.

Я только делаю вид, что Бахтияра рядом не существует, но все локаторы настроены на него. Улавливаю малейшее движение и тут же вскидываю взгляд.

Приходится признаться себе же: я до последнего боюсь считать в нем отвращение. Но ведь это именно то, что по нашим традициям я заслуживаю.

Он больше недели знает правду обо мне. Разочаровать сильнее уже невозможно. Сейчас его глаза ещё чернее, чем тогда, в актовом зале.

Бахтияр делает несколько шагов. От мягкости и податливости остроумного парня, которым он хотел казаться, сегодня нет и следа. Он прямой. Напряженный. Колючий. Хлесткий.

По коже пробегаются разряды тока, с которыми я ничего не могу поделать. Разве что пытаться противопоставить ему такую же холодность.

— Ты что творишь? Тебе было сказано предупреждать и без сопровождения не ездить. — У него даже тон теперь другой. Таким не в любви признаются, а приказывают. Но вместо того, чтобы потупить взгляд и покаяться, я вздергиваю позорный подбородок.

— Конь мой. Когда хочу — тогда и езжу.

Мы молча боремся взглядами. Спорим о коне, но оба знаем: не о нем.

Резко развернувшись, захожу в пустующий денник. Там у меня лежат вещи, в которые я должна переодеться, чтобы продолжать всем врать.

Не знаю, зачем это, но закрываю себя изнутри на щеколду. Повернувшись к Бахтияру спиной, сдергиваю через голову поло и быстро надеваю свое платье.

Дрожащими пальцами пытаюсь стянуть сапоги. Дальше — как-то расстегнуть пуговицу на брюках.

Ноги путаются в ткани. Затылок и холка наливаются тяжестью из-за слишком пристального внимания.

Я слышу шуршание сена. Оглянувшись — слежу за тем, как Бахтияр подходит к створке и открывает ее, не спросив. Бросаю брюки, скомкав, а не сложив, как собиралась.

Подол платья скатывается по бедрам, прикрывая голые ноги, но оно остается расстегнутым на спине. Волосы, думаю, взъерошены. Грудь вздымается. А я горю и сгораю под взглядом, который настойчиво пытается вынуть из меня грешную душу.

— Ты замуж не хочешь, потому что думаешь, что любишь его?

Заданный в лоб вопрос выглядит таким логичным, но как же сильно ошарашивает!

Стыд и неготовность разговаривать зажигают щеки ярче светофоров. Я увожу глаза и трясу головой. Фыркнув, бросаю злое:

— Не твое дело. Ты всё знаешь. Откажись от меня, так всем будет лучше.

Отворачиваюсь к парню спиной и снова начинаю складывать форму. Слышу встревоженное фырканье жеребцов. Они всё чувствуют. И я всё чувствую.

Бахтияр злой. Бахтияр хочет ответов, а не…

На моей руке смыкаются пальцы. Он стряхивает, давая понять, что брюки нужно вернуть на место, а ему — отдать внимание.

На костяшках заметны слегка зажившие царапины. Откуда — я не сомневаюсь.

Я злюсь на них обоих, но больше всего — на себя. Я не хочу, чтобы из-за меня дрались! Я не хочу никому гордость ломать. И жизнь ломать. Я не хочу…

— Нармин. Я жду.

Натиск пальцев становится ощутимо болезненным, Бахтияр добивается своего — я разжимаю кулак и избавляюсь от брюк.

Разворачиваюсь и отступаю. Он шагает навстречу, не давая передохнуть.

— Я тебе вопрос задал, ты не услышала? — Он не кричит и не крикнет. Но то, как глаза рассыпают по моему лицу столпы из искр, со спокойствием не перепутаешь.

Хуже поступить я не могла.

Бахтияр Теймуров терпелив ко многому, но не к вопросам своей гордости.

— Ты не спрашивал, люблю ли я кого-то, когда брал в невесты. Почему это теперь стало важным?

Его лицо выглядит сейчас малоподвижным. Окаменевшим. Представить на нем улыбку просто невозможно. Чтобы не ответить сходу — он сжимает зубы. Я дергаю рукой — отпускает, а сам закрывает глаза и считает… Считает… Считает… Что? Мои грехи? Свои желания?

— Выйди из конюшни. Мне надо одеться. Ты и так позволяешь себе слишком…

Карие глаза распахиваются так резко и бьют строгостью так ощутимо, что я запинаюсь и договорить уже не могу. Рядом с ним — жарко. В груди совсем тесно.

— Ты ему что-то обещала? Давала?

Сердце замирает и летит прямохонько в ад. Даже поцелуя — ни разу! В отличие от тебя, шайтанов грешник!

Но во мне тоже есть гордость. И я вот так говорить с тобой не буду!

Вздергиваю нос выше. Заведя руки за спину, начинаю пуговка за пуговкой застегивать платье. Хочешь при тебе — пожалуйста. Это ты вынуждаешь. Ты нарушаешь!

— Откажись от свадьбы, Бахтияр, чтобы не пришлось проверять. А то представляешь, какой будет скандал?

В меня вселяются джины. Язык становится острым и колким. В глазах Бахтияра я четко читаю требование замолчать. Читаю и не хочу.

— Если ты грязную взял, что же старшие скажут? Тебе же это важно… — Качаю головой, как будто бы жалею. А сама пытаюсь пережить еле заметную царапину на его скуле, которую сейчас так ярко подсветило солнце.

Бахтияр сужает глаза и подается ближе. Его выдох задевает мои ресницы. На кожу ожогом ложится тихое, но совсем не примирительное:

— Ты хотя бы на один вопрос ответить способна, сумасшедшая?

Вместо того, чтобы прислушаться к разуму, выталкиваю из пылающей груди яростное:

— Нет!

Взволнованный Туран поднимается на задние ноги и толкает створку с ржанием.

Мы должны прекратить. Он хочет, чтобы мы прекратили.

Но Бахтияр приказывает:

— Хватит. — И даже у меня колени подгибаются. Пытаюсь выровнять дыхание и запустить пуговку в очередную петлю, но он переводит взгляд с коня на меня и ничего не получается. — Что с тобой не так, Нармин? Что ты творишь со своей жизнью?

Его слова кажутся настолько несправедливыми, что остатки выдержки испаряются. Я бросаю затею застегнуть платье и толкаю парня в грудь.

— Это ты что с моей жизнью творишь?! Прешь, как танк! И тебе всё равно, что я при этом чувствую. Думаю.

— Я тебя спрашиваю: ты его любишь и поэтому замуж не хочешь?

Не знаю, что мешает мне соврать и крикнуть «да!». Но дело не в Максиме. Не в моих чувствах к нему, какими бы они ни были. Бахтияр не дает мне выбора.

Он не считает, что я заслуживаю в принципе его иметь.

Молча перескакиваю со зрачка на зрачок, с удовольствием отмечая, как в его глазах в хаос превращается вся стройная картина нашей будущей жизни. Точно так же, как джины подначивали бить Турана в бока пятками, так и сейчас они тянут уголки моих губ вверх.

Моя снисходительная улыбка ярко отражается в его глазах:

— Важно, что он меня любит. Знает и любит. В отличие от тебя, его не тянет, как телка за веревочку, за старыми традициями. Весь мир отказался от них, а ты… Ещё и зачем, Аллах?! Чтобы утолить свою похоть! — Я выдыхаю слово с презрением прямо в лицо. Мужской взгляд спускается по моей переносице к губам. Я понимаю, что достигла желаемого: вот сейчас делаю ему почти так же плохо, как все эти дни было мне. — Похоть и есть! Ты просто хочешь попробовать это тело. — Со свистом проезжаюсь ладонями по изгибам от груди до талии и вниз. — А мне противно от мысли, что придется с тобой…

Договорить мешает вернувшийся к моим глазам взгляд. Я смотрю в ответ, как самой кажется, храбро, не давая себе права пасовать. Он — спокойно до страшного. Возможно, даже уже безразлично.

Моя грудь, вздымаясь, то и дело упирается в ткань модного мужского поло. А пауза увенчивается еще одним его шагом.

Но не прочь, а ближе.

Бахтияр достает из кармана потерянное обручальное кольцо. Преодолевая сопротивление, поднимает мою руку и снова его надевает.

Снова принуждает меня себя принять.

Захлебываясь чувствами, я все равно отмечаю, что свое кольцо он так и не снял. Это уже не упрямство, а помешательство.

Отпустив руку, Бахтияр не реагирует на то, что я с силой упираюсь в его грудь и отталкиваю. Ему плевать. Ни на сантиметр прочь.

Наоборот — обхватывает мой подбородок и поднимает навстречу своему лицу.

— Думаешь, похоть просто? А тебе похоть не знакома, Нармин?

— Ты меня не знаешь, чтобы даже говорить о чем-то большем. А когда узнаёшь — разочаровываешься. Придумал себе, что взбалмошность, мятежность, вспыльчивость — ты все это обуздаешь и победишь. А это я, Бахтияр. На сей раз ты ошибся с породой кобылы, которую взялся приручать.

Он вроде бы слушает меня внимательно, а кажется — все слова мимо. Больше следит за движением губ и стирает свое же терпение в ноль.

Я захлопываю рот, обрывая речь, он на секунду поднимает взгляд к глазам. И топит… Топит… Топит. Если во мне сейчас — джины. В нем — настоящий Шайтан.

— Тебе противно, когда я тебя целую? Когда он целует не противно?

Вместо ответа шиплю ругательство, которое слышала несколько раз от братьев. Не знаю, как запомнила. Зачем падать перед Бахтияром ещё ниже — тоже не знаю.

Но мы летим. Вдвоем и в самый-самый ад.

Он подается вперед и задевает своими губами мои.

Я сжимаю кулак и бью. Шепотом требую:

— Не смей.

Он не слушает. Скользит губами по губам ещё раз. И ещё. Я пытаюсь сжать их так, чтобы целовать меня не получилось, но с кем борюсь? Знаю, что бессмысленно.

— Когда он тебя целует не противно, Нармин? Думаешь, с ним как-то по-особенному? — Бахтияр даже не ждет, что отвечу. Сжимает щеки до боли и впечатывается в губы. Осознание тотальной слабости и его всесилия ошарашивают. Он раскрывает мои губы и скользит между зубами языком.

Я безрезультатно давлю в каменную грудь, а собственное тело дрожит.

Как только Бахтияр дает вдохнуть — издаю и самой себе неясный звук. А его рот двигается вниз по щеке и шее.

Мужские пальцы цепляют рукава платья и спускают их, обнажая ключицы и то, что ниже. Мне страшно. Происходящее — за гранью. Но вместо того, чтобы дать отпор — я изумленно смотрю вниз и цепляюсь за плечи. А он…

Прижимается ртом к груди через белье. Трогает меня, как трогать никому нельзя.

— Бахтияр, нет. Что ты… Делаешь…

Пальцы парня поддевают подол платья и ползут от моих колен выше, скатывая ткань. В его движениях столько уверенности и неотвратимости, что это мешает сопротивляться.

Он обнажает не только запретные участки кожи, но и слишком яркое понимание: моя бравада о собственной опытности звучала смешно.

Теплые ладони накрывают голые бедра и сжимают их. Большие пальцы поглаживают ягодицы. Я сгораю от стыда и непоправимости происходящего, а жадные губы ползут выше. Он трогает ими мой подбородок. Дыханием снова задевает губы. Бахтияр выстреливает взглядом мне в глаза, позволяя своей ладони соскользнуть на внутреннюю сторону бедра. Задеть самую нежную кожу.

Это движение заставляет меня отчаянно охнуть. Я сжимаю его кисть и впиваюсь ногтями в место, где проступают вены, но это ни на что не влияет.

— Чем его похоть отличается от моей, Нармин? Или ты думаешь он хочет с тобой цветы нюхать, да венки плести? Хороводы водить, или что там в его культуре делают? А сама ты не этого хочешь?

Сейчас я хочу умереть. Но вслух об этом не скажешь. Чтобы не мешала болтовней, Бахтияр закрывает мне рот напористым поцелуем, а его ладонь ложится на белье.

Пальцы скользят с нажимом вниз от лобка. Я пытаюсь сбежать, он удерживает. Давит и ведет откровенно, по складкам.

Толкает коленом мое колено в сторону и фиксирует в бесстыжей позе, раскрывая для себя удобнее.

Я мотаю головой, он прикусывает сначала нижнюю губу и оттягивает, я охаю от неожиданности и неизвестной мне чувственности. Бахтияр спускается ниже и так же сжимает зубами кожу на подбородке, а пальцы скользят под ткань белья и я жмурюсь, будто это поможет не знать, что происходит.

Только не чувствовать происходящее не получается. Туда стекается вся кровь. Низ живота начинает тихонько пульсировать. Удары сердца, отдающие между ног, с каждым следующим — все сильнее. Ярче.

Тяжесть — всё ощутимее.

Губы Бахтияра больше ни о чем меня не спрашивают. Язык рисует узор на шее. Напряженный кончик едет вверх, а под платьем пальцы ласкают нагло, уверенно и сильно. Бахтияр знает обо мне больше, чем я знаю о себе. Он находит особенно чувствительную точку и обводит ее, надавливая.

Я сжимаю мужское запястье до синюшных отпечатков лунок ногтей на его коже. Но эта моя ловушка, наверное, самая ужасная. Остановиться больше не прошу. Впиваясь в кисть ногтями, я скорее дирижирую, чем запрещаю.

Он водит, и водит, и водит… Я переполняюсь новыми ощущениями, пока не начинаю ими захлебываться. Теряя контроль над телом, подаюсь тазом навстречу. Он просит губы — я тоже даю.

Цепляюсь за шею, зарываясь пальцами в волосы. Тону в его запахе и тяну ближе. Отдаюсь его воле.

Жених превращает меня в грешницу за неделю до свадьбы. Плюет на традиции. Перечеркивает такую вроде бы важную для него чистоту.

И я это позволяю.

Пальцы совсем не бережно, а быстро и даже болезненно двигаются снаружи, задевают вход, но не проникают, а потом ложатся на ту самую точку и с усилием кружат, доводя меня до какого-то дикого и неподвластного человеческой воле иступления.

— Это же приятно, Нармин-ханым? — Я киваю и толкаюсь навстречу пальцам. — Моя похоть не настолько противна? Или ты думаешь в тебе нет похоти?

Напряжение, которое копилось всё это время, достигает пика и взрывается между ног. Волны судорог и тепла расходятся по телу, сначала сокращая все мышцы, о которых я знала и о которых понятия не имела, а потом расслабляют их настолько, что я боюсь упасть.

— Мы все животные, Нармин. Что люди, что лошади. И хотим друг от друга мы все одного.

Сознание возвращается ко мне медленно.

Вместе с ним приходит и понимание.

Я запоздало слышу наше с Бахтияром дыхание вразнобой, но у обоих рваное. Тяжелое. Я запоздало осознаю, что продолжаю цепляться за его шею, а пальцы внизу просто гладят, размазывая мою влагу по бедрам.

Он не взял меня. Боли не доставил. Но я же знаю, что со мной делал. И он знает.

Случившееся больно бьет в центр груди.

Стоны, которые я издавала, запоздало отскакивают от ошалевших стен конюшни и хлещут по щекам, а я издаю абсолютно искренний всхлип.

Бахтияр снимает руку, а там, внутри, я всё ещё сокращаюсь. Спускает подол платья.

Я сквозь туман слез, продолжая держаться за его шею, слежу, как блестящие следами моего падения пальцы поднимаются вверх.

Вверх же взлетает мой взгляд. Теймуров смотрит на меня иначе, но я утратила возможность рефлексировать.

Я, кажется, себя утратила.

Вслед за животным удовольствием с головы до ног окатывает мерзкий стыд. Это… Неправильно. Так нельзя было.

Он подается вперед, я отворачиваю лицо. Теперь уже не настаивает на поцелуе. Может быть, он тоже думает, что я должна была сопротивляться лучше. А я…

Его лоб прижимается к виску. Каждый его выдох — удар плеткой по скуле.

— Не ври мне, Нармин. Никогда мне не ври. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты не знаешь, что чувствуешь, потому что ничего пока не знаешь. Думаешь, твой мальчик готов нести за тебя ответственность? Он рассказывает только о том, какие у нас зверские традиции? О своих ничего тебе не рассказывает? — Я жмурюсь и кусаю губы. Он не нуждается в ответах. Он всего лишь хочет уничтожить меня в пыль. — О непризнанных детях, битых и брошенных женщинах? Там никто никому ничего не должен. Там чужой будешь уже ты. Там отцы забывают о женах и детях, как только страсть утихает. И он перестанет быть твоим защитником, когда ты ему наскучишь. Его к тебе не привяжет ничто: ни долг, ни честь, ни старшие, ни традиции. Тебе больше нравится его слушать, потому что он льет в уши мед о свободе? А что кроется за этой свободой ты когда-то думала? Кто тебя от него защитит?

— Пусти меня, пожалуйста, — я шепчу, не требуя, а искренне прося снять руки с моих бедер.

Мне плохо. Зато теперь я знаю, как всё будет дальше.

Он будет брать, а не просить. Иногда добровольно. Иногда — силой. Он будет доказывать, что я глупа, а он всецело прав.

Он уже взял достаточно, чтобы выбора в нашем мире у меня не осталось. Он победит меня и любой мой приступ свободолюбия.

Он сделает из меня свою и уничтожит.

Бахтияр молчит. Даже дышать в какой-то момент перестает. Я благодарна, что остановился, но это не спасает от ощущения порочности.

Я вся им пахну. Я вся ему уже принадлежу.

— Он врет тебе, Нармин. Возможно, и сам верит, но тебе он врет. У вас нет будущего.

Я уже не спорю.

Смотрю сквозь стену, зная, что огнем сгорю, если потребует опять в глаза. Спорить с ним бессмысленно. Киваю.

После случившегося будущего нет у меня.