Глава 3

В среду утром я познакомилась с соседом.

Точнее, не познакомилась – просто столкнулась у почтовых ящиков, перекинулась с ним парой слов и ушла. Но то, что я при этом увидела, занимало меня следующие двое суток с такой настойчивостью, какую я обычно проявляю при подготовке к открытым урокам и выяснении отношений с управляющей компанией.

Дело было так. Я выскочила за счетами – быстро, на тридцать секунд, в том, в чем ходила дома: в шортах, майке, очках, с пучком набекрень. Выскочила – и нос к носу столкнулась с мужчиной, который в этот момент поднимался по лестнице после явно пробежки.

Вот это, – успела подумать я в первую секунду, – определенно не аспирант.

Высокий. Очень высокий. С такими плечами, что казалось, будто лестничная клетка стала немного меньше. В спортивной футболке, которая сидела на этих плечах так, как сидит одежда на людях, которые никогда в жизни не задумывались о том, как она на них сидит, – то есть безупречно и без малейших усилий.

Темные волосы, короткая щетина, взгляд человека, который привык смотреть на местность и сразу понимать, что с ней делать. На меня он посмотрел примерно так же. Спокойно, быстро и как-то очень внимательно – за одну секунду, как будто провел инвентаризацию и занес результаты в личное дело.

Я почувствовала, что шорты у меня короткие. Хотя они всегда были короткими, и раньше меня это не беспокоило.

– Вы сосед? – спросила, потому что нужно было что-то сказать.

– Да, – ответил мужчина.

– А, – сказала я.

Забрала из почтового ящика счета, поднялась к себе. Закрыла дверь. Встала в коридоре.

Ему лет тридцать пять. Или сорок. Или где-то между. Щетина. Плечи. Взгляд как у человека, которому задают вопросы только по делу.

Пошла пить чай и думать о своем.

Думать не хотелось.

Весь день в школе я была рассеянной, не то чтобы катастрофически, но Ворошилов на пятом уроке с нездоровым интересом уточнил, все ли в порядке с Марией Юрьевной, потому что она уже дважды назвала его Семеновым.

Я ответила, что все отлично, и задала Ворошилову вопрос по двадцать четвертому параграфу, от которого он не мог оправиться до конца урока. Педагогическая справедливость была восстановлена.

Вечером я слышала соседа за стеной, это были тихие, четкие звуки чьей-то очень организованной жизни. Никакой музыки. Никаких разговоров по телефону. Ни малейшего признака хаоса.

Не аспирант, – снова подумала я. – И не программист. У программистов бывает хаос. Этот – нет. Этот – военный. Или полицейский. Или кто-то, кто привык, что вокруг него все стоит по стойке смирно.

Легла спать и строго сказала себе, что сосед – это просто сосед. Человек за стеной. Абстрактная соседская единица без имени и истории. Меня это не касается.

В четверг я его не видела. В пятницу тоже – до определенного момента.

Утро началась нормально. То есть с трех будильников, что само по себе уже не норма, а сложившаяся традиция, с которой я живу в мире, пусть и без взаимной любви.

В школе был сложный день: два контрольных, методическое совещание, на котором завуч Людмила Аркадьевна объясняла нам важность индивидуального подхода голосом человека, не допускающего никакого индивидуального подхода к своей речи.

Домой я вернулась в половине седьмого, пообещала себе горячий душ, горячий чай и полное отсутствие умственной деятельности на ближайшие два часа.

Душ был горячим. Душ был прекрасным. Я стояла под водой минут пятнадцать, думала о том, что жизнь, несмотря ни на что, содержит в себе маленькие безусловные удовольствия, и мысленно перечисляла их: горячий душ, пятница, завтра не вставать в шесть сорок семь, окно на кухне сегодня открылось со второй попытки.

Потом выключила воду, потянулась к полотенцу.

Полотенце было, отодвинула шторку, взяла его, обернулась – и вот тут с той стороны стены раздался звук. Сначала тихий, потом нарастающий – такой низкий, тревожный гул, как будто что-то очень старое и очень большое наконец приняло решение, которое вынашивало много лет.

Потом стена между моей ванной комнатой и соседской, издала короткий выразительный треск.

И рухнула.

Не вся – это было бы слишком. Рухнул кусок примерно от пола до потолка, полметра шириной, с грохотом, с облаком штукатурной пыли, с обломками старого кирпича, которые разлетелись по кафельному полу, и если бы я не была еще в ванной, то они меня могли покалечить.

Я стояла и смотрела.

Пыль оседала медленно, торжественно, как в кино – в тех сценах, где после взрыва герой стоит посреди руин и осознает масштаб произошедшего.

Масштаб произошедшего осознавался постепенно.

Сначала я увидела кафельную плитку с той стороны – голубую, в мелкий цветочек, явно ровесницу дома. Потом – ноги. Потом – все остальное.

Сосед стоял в своей ванной в спортивных шортах, с полотенцем на плече и совершенно голым торсом. Мокрые волосы. Только что из душа, судя по всему. Смотрел на образовавшийся пролом с таким выражением, с каким, наверное, смотрят на донесение о внезапно изменившейся оперативной обстановке – спокойно, внимательно и с полным отсутствием паники.

У него пресс, – отметила я совершенно неуместно и против собственной воли. – А еще кубики. Самые настоящие. Один, два, три, четыре, пять…

Пыль осела окончательно. Мы смотрели друг на друга сквозь свежеобразованный пролом в стене.

Я стояла в полотенце, которое, как выяснилось именно в эту секунду, держалось исключительно на честном слове и легком завороте края. Видимо, от пыли, от неожиданности, от кубиков – от чего-то – это честное слово исчезло.

Полотенце упало.

Бесшумно, с достоинством. Оно просто легло на пол у моих ног, как будто устало и решило отдохнуть. Секунда тишины была такой плотной, что в ней можно было утонуть.

Посмотрела вниз, посмотрела вперед. Встретила взгляд соседа, который за эту секунду успел опустить глаза ровно один раз и поднять обратно с выражением человека, который занес в личное дело очень много информации и сейчас усиленно делает вид, что ничего не произошло.

Я стою голая, – сообщил мне мой мозг, до этого момента пребывавший в некотором ступоре. – Перед соседом. В дыре в стене. В пятницу вечером.

Потом я завизжала.

Я завизжала так, как визжат люди, которым совершенно нечего терять, потому что хуже уже точно не будет. Подхватила полотенце, прижала к себе и выбравшись из ванной, выбежала в комнату на скорости, которую сама от себя не ожидала.

Бежала я не очень далеко – до кровати, на которую немедленно и упала лицом в подушку. Лежала так, наверное, минуты три. Из-за стены не доносилось ни звука.

Потом раздался негромкий кашель, такой деликатный, чисто информационный, каким дают понять, что человек присутствует и готов к диалогу, если диалог вообще уместен в сложившихся обстоятельствах.

Я вжалась в подушку сильнее.

– Нужно звонить в управляющую компанию, – произнес голос с той стороны. Ровный, спокойный, без малейшей иронии – как будто не было ни пыли, ни пролома, ни полотенца на полу.

Я молчала.

– Или я могу позвонить сам, – добавил он после паузы.

Подняла голову от подушки и посмотрела на дверь ванной, за ней была дыра в стене, голубая плитка в цветочек и совершенно невозмутимый сосед с кубиками пресса и полотенцем на плече.

– Звоните, – сказала в направлении двери.

Пауза.

– Как вас зовут? Для заявки.

Закрыла глаза.

– Зайцева, – сказала я. – Мария Юрьевна.

– Макаров, – ответил он. – Михаил Давидович.

Точно военный, – подумала я с мрачным удовлетворением человека, чья гипотеза подтвердилась в самый неподходящий момент. Только военные представляются по имени-отчеству через дыру в стене женщине, которая только что стояла перед ними обнаженной.

За стеной он уже коротко, четко разговаривал со службой спасения, назвав номер квартиры и подробно описав ситуацию. Никаких «ну вот, понимаете, тут такое дело» – только факты, адрес, масштаб разрушений.

Я сидела на кровати, завернувшись в полотенце, и слушала. Потом он закончил разговор. Тишина.

– Придут завтра утром, – сообщил он. – А до тех пор надо как-то заделать пролом.

Посмотрела на дверь в ванную. Потом на шкаф. Потом вспомнила, что у меня есть большой разноцветный плед, который бабушка связала крючком лет двадцать назад и который я повсюду таскаю с собой, потому что рука не поднимается его выбросить.

– У меня есть плед.

Долгая пауза. Такая долгая, что я почти физически ощутила, как человек с той стороны смотрит на дыру высотой метр восемьдесят и обдумывает мое предложение.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Плед.

Встала, достала из шкафа бабушкин плед – яркий, разноцветный, с крупными ромбами и помпонами по краям, совершенно не вписывающийся ни в какую концепцию ремонта, и просунула его в ванную, не заходя туда сама.

Звук гвоздя. Потом второго. Потом тишина.

– Готово, – сказал Макаров.

Осторожно заглянула в ванную. Плед висел в проломе, закрывая его полностью и колыхаясь с легким достоинством произведения декоративно-прикладного искусства, попавшего не в ту эпоху.

Ну вот, теперь у нас общая стена с пледом. Нормально. Все абсолютно нормально.

За пледом была тишина. Оделась, пошла пить чай. Поставила чайник, достала кружку, села у окна и долго смотрела на кирпичную стену соседнего дома, которая смотрела в ответ с привычным невозмутимым видом.

Потом достала телефон и написала подруге Тане: «У меня рухнула стена».

Таня мгновенно ответила: «В смысле?»

Я задумалась.

«В прямом смысле»

И еще немного подумала, прежде чем убрать телефон.

Кубики, – подумала я. – Один, два, три, четыре, пять, шесть.

Шесть.

Чай был горячим. За окном была пятница. За пледом с ромбами был сосед Макаров Михаил Давидович с совершенно невозмутимым взглядом и шестью кубиками пресса.

Это будет проблема, – поняла я наконец с той же интонацией, с которой, наверное, понимают что-то неизбежное и необратимое.

Просто пока не знала, что именно.