Глава 12

Глава 12

Я сижу в ванне, обняв колени. Кожу саднит, будто я вся исцарапана. Тело хочет расслабиться, но я ему не даю. Час назад я вышла из лифта, и таблетки против жара почти сразу перестали работать. Мне кажется, я горю. Ванна — наихудший вариант для человека с температурой, но мне, откровенно говоря, наплевать.

Привет, паранойя, Александра Сергеевна на связи. Можно тележку загонов после секса? И вон ту тревожность и неуверенность в себе с верхней полки.

Черт. Я — шлюха.

Хуже Офелии, ей-богу.

И нет, я не переживаю по поводу секса с парнем, с которым мы уже неделю ходим вокруг друг друга, задрав хвосты. Ни в коем случае! Я взрослая, адекватная девочка, я понимаю, что два совершеннолетних человека вполне могут перейти в горизонтальное (ну или в вертикальное) положение и без конфетно-букетных периодов. Но... есть пара маленьких «но».

Во-первых, не предохраняться с мудаком, через чью постель ходят толпами, это глупо, очень глупо!

Во-вторых, я ощущаю проигрыш. Я все-таки сдалась ему, и это был, скорее всего, наш первый и последний раз.

Только сейчас, в эту минуту меня осеняет, что грусть я чувствую не от того, что я переспала с Дантесом, а потому что с вероятностью в восемьдесят три процента я ему больше не буду интересна. Ни-ког-да. Я вообще не видела, чтобы Иришки повторялись хотя бы раз. Их путь лежал строго до койки, а я даже до нее не дошла.

В-третьих, жопка моя чует, что я подсознательно надеялась, будто стану для него особенной. Будто если помариную Дантеса месяцок-другой, то из нашей связи выродится что-то настоящее. И только теперь, сидя в ванне и запивая горе темным пивом, я понимаю, какой размечтавшейся дурой была.

В-четвертых, я, блин, о нем ничего не знаю! Даже базовой информации! Просто ноль! Только домыслы и фантазии.

— Дура, — шепчу я сама себе и стучу кружкой по лбу.

Но горячая ванна, к счастью, делает свое дело. Я распариваю воспаленное горло, и оно удивительным образом перестает болеть. Заложенный нос теперь очень неплохо дышит, а мышцы наконец-таки перестают каменеть.

Кажется, я здорова. Значит, завтра буду вообще бодрячком.

Никогда не болею долго. Обычно я закидываюсь горкой таблеток и после одной ночи лихорадки наутро могу петь и плясать. Раскисать мне уж точно некогда! Вот и теперь я чувствую себя здоровой и полной — ну почти — сил.

Закутавшись в халат, я бреду в спальню и падаю под одеяло. В голове слишком много мерзких вопросов: а вдруг он женат или у него есть девушка? Я про постоянную, а не Ирин. А вдруг он бандит? А вдруг он со всеми подряд не предохраняется? А вдруг он уже поставил зарубку над кроватью и это конец? Вдруг завтра скажет, чтобы я на хер шла да еще и оплачивала ремонт?

Никогда еще после секса меня не посещал такой глубочайший — в лучших традициях БДСМ — дроп, иначе не назовешь. Но справедливости ради никогда еще я не спала ни с кем вот так спонтанно, без предварительных классических этапов совращения.

Я — монашка, и на этом можно ставить точку. Мой секс всегда был скучным и обычным, горизонтальным, кроватным, пододеяльным, в то время как фантазии самыми фривольными — под стать тому, что случилось в лифте. С болью я осознаю, что такого напарника по разврату, как Дантес, я ждала, пожалуй, всю жизнь.

Дождалась, блин!

Уснуть я не могу, так что берусь за телефон и пытаюсь улететь с головой в какой-нибудь фанфик, но и там меня преследует неудача за неудачей. В поисках чего-то стоящего я провожу, кажется, часа полтора и в итоге бросаю гиблое дело — прячу мобильный под подушку с намерением уснуть.

А открываю глаза уже под лай Офелии.

С добрым, блин, утром!

Виски простреливает мысль, что мне пора вставать — нечего размазываться по койке! Пора покорять целый мир!

Голова еще побаливает, нос припухший, но, слава богу, без насморка. На всякий случай я измеряю температуру и удовлетворенно смотрю на законные тридцать шесть и шесть. Чудненько! Даже от работы не отмазаться.

Уже через двадцать минут после короткого завтрака сыром с хлебцами мы с моей подругой-псиной срываемся на площадку и почти полтора часа наворачиваем там круги. Офелия сегодня в ударе не меньше меня и радостно носится следом. Пока я тянусь на тренажерах и разминаю забитые мышцы, моя напарница резво скачет перед кучкой гоняющих мяч пацанов.

Кого-то физические нагрузки после простуды добивают окончательно, а я обычно полна сил с первым проблеском выздоровления. Дед утверждает, что это из-за того что мне девятнадцать, мол, свое я еще получу.

— Так, домой! — командую я, и подруга на удивление слушается.

Кажется, будто ее подменили: она спокойно берет поводок в зубы и мчит к подъезду без моего участия, но я ее торможу. Мне просто дико интересно, что там с малышкой Робертовны. Я с осторожностью оглядываюсь по сторонам, потому что до смерти боюсь столкнуться с тем-кого-нельзя-называть, и иду на парковку.

«Ауди» стоит на привычном месте, и она… да просто идеальная! Ни одной царапины, чистенькая, словно кто-то хорошенько наполировал тачке бока. Такое, кстати, недешево стоит, и меня в тот же миг начинает точить новый мерзкий червь — долг!

Мне нужно срочно отрабатывать его на кухне, иначе наш перепих в лифте точно будет выглядеть, как расплата за тачку. А я на такое не согласна.

— Ну что, засранка, пошли трудиться во благо мужских бездонных желудков?

Офелия опять берет поводок в пасть и бежит домой, задрав хвост. С каких пор я так доверяю ей, что не ношусь следом в попытках поймать? Это мне стало фиолетово, что она может сбежать, или мы с ней наконец нашли общий язык?

Приняв душ, я хватаю привычные короткие лосины и майку, но тут же осекаю себя. Нет, это соблазнение чистой воды, и так дело не пойдет. Дантес достаточно облизывал меня взглядом, он больше не рассмотрит ни кусочка кожи!

Я достаю мешковатые треники, купленные в угоду моде на объемные спортивные костюмы, и огромную дедову футболку с «Металликой». Вниз поддеваю спортивный лифчик, который способен спрятать не только соски, но и небольшую футбольную команду. Убираю волосы в шишку и даже не смотрю в сторону туши. Только припудриваю бледную мордаху и добавляю чуть-чуть румян, чтобы не выглядеть совсем уж болезненно.

Засунув Офелию под мышку, я выдыхаю и нехотя тащусь в пентхаус: отстреляюсь за весь день, а после мы укатим на собачью площадку — только бы подальше от этого дома.

Стучу-звоню минуту и две, но все без толку. Дантес, кажется, открывать не намерен. В голове сто и одна картинка, как он уже развлекается с новой Иринкой — я безнадежна. Правда, на часах едва наклюнулось десять, а я его в такую рань толком не видела, но что уж там! Ничего не поделаешь, у кухарок свое расписание. И свои параноидальные мыслишки...

Черт, куда он запропастился? В лифте я ни с кем не пересеклась, значит, ночь Дантес провел в одиночестве, так? Так ведь? Вроде бы и понимаю, что так, а на душе все равно неспокойно.

Видимо, я ему больше не интересна, и он мне не откроет. Это точно. И почему судьба его члена, который уже завтра окажется в ком-то другом, так сильно меня волнует?

Отчаяние охватывает от одной лишь мысли, что он мне ничего не должен. Я никак не могу повлиять на его распутство. Я виновата во всем сама! Да-да, все мы хотим опытного и горячего почти-девственника, который будет верен нам до гробовой доски. Только если смотреть правде в глаза, опыт в книжках ни фига не вычитаешь. И Дантес явно научился всему не в теории.

Ненавижу его!

Я уже собираюсь уйти, когда слышу шаги, и дверь очень внезапно открывается. Заспанный, в одних трусах, лохматый Дантес щурится и смотрит на меня с широкой плутоватой улыбкой.

— Ты чего в такую рань? — он зевает, потягивается и даже Офелия начинает неистово рваться на волю, видимо, соблазнившись стройным телом моего «хозяина».

Я молчу, а Дантес наблюдает за мной. Ему будто нравится видеть меня на пороге. Он будто хочет качнуться вперед и сгрести меня в охапку своими ручищами.

Боже, я и правда дура. Конечно хочет! Как и любую особь женского пола, которая бы оказалась сейчас рядом с ним. Ну и какого черта я так отчаянно додумываю то, чего нет?

— Вчера в эту рань ты уже вскрывал мою квартиру, чтобы спасти меня, — холодно отвечаю я и мысленно ставлю пятерочку в дневничок маленькой стервы.

Что-то едва уловимо меняется на лице Дантеса.

— Ты в норме? Как-то странно выглядишь, что ли.

Он рассматривает меня, будто пытается понять, что со мной не так, а всего-то — вуаля! — нужно было спрятать соски. На самом же деле, хоть я и стараюсь выглядеть максимально безразличной, я почти таю, потому что Дантес почти обеспокоен. Ну или как минимум внимателен к моей персоне.

— Аг... угу, — бормочу я нечто непонятное, опускаю взгляд и выдыхаю на три счета. — Пустишь?

Черт, это становится сложнее, чем я думала.

Он отступает, молча закрывает за мной дверь и намеренно касается моей руки — сжимает запястье. По телу тут же пробегает волна удовольствия, будто я высокочувствительный прибор, настроенный на присутствие одного конкретного мужика. Таю, мать вашу, я как маслице таю! Но тут же пытаюсь отрезвить себя, потому что те самые «но» никуда не делись.

Он наиграется и забудет, а ты будешь страдать.

Я мчу на кухню, мысленно перебирая варианты завтрака, чтобы сделать это быстро и вкусно. Вспомнив про вафельницу, которую выбирала лично, я прикидываю, что можно сообразить, и остаюсь довольна готовой картинкой в голове.

Начинаю сильно суетиться, нервничаю и через пару минут замираю, осознав, что что-то тут не так: Офелия стоит в раковине и смотрит на меня. Хмуро и осуждающе. В ногах сидит Шурик, поглядывая на вафельницу, которую я только что достала из шкафа и поставила вместо собаки на пол. Яйца, которые собиралась помыть, лежат на столешнице. Ну как лежат — они медленно катятся к краю.

Я ничего с этим не делаю, сама не понимаю почему. А уже через пару секунд у Шурика и Офелии, кажется, начинается утренняя трапеза. Моя подруга с истеричным визгом выпрыгивает из раковины, едва не переломав от падения кости, и они с носорогом дружно и в две пасти уничтожают сырые яйца практически вместе со скорлупой.

— Нельзя! Фу! — орем мы с Дантесом наперебой, хватая собак за ошейники, но морды нас игнорируют.

— Твою мать! — вздыхает Дантес, а в его голосе слышится какая-то обреченность. — Шурик не особо переваривает сырые яйца.

— Не переваривает?

— Скоро поймешь. Точнее, почувствуешь, — он поворачивается к носорогу и тычет в него указательным пальцем: — Друг, прости, но сегодня ты спишь на балконе.

Шурик хрюкает в ответ, облизывается и вразвалочку прет на свое место. Моя лохматая подруга чешет за ним, и эти двое занимают одну лежанку, прижавшись друг к другу боками.

— Вау, — я невольно умиляюсь этой картине и еле сдерживаю себя, чтобы не сделать фотку. Отправила бы Робертовне, да только вот боюсь она не оценит.

Спрятав подальше смущение и молча вытерев пол, я достаю новую порцию яиц и приступаю к готовке. На «хозяина» не смотрю, сил нет. Точнее, силы воли.

Он слишком хорош, даже очарователен с этим своим утренним уютным видом. Стоит, опершись на кухонный остров, и с улыбкой наблюдает за моими действиями. Я ловлю его отражение во всех доступных поверхностях и могу поклясться, что он тоже пялится без остановки. Это все, блин, так подкупает, просто кошмар! У меня руки дрожат от желания снова коснуться его плеч, шеи, волос…

Я до безумия хочу поцелуев. Таких, как вчера, — безумных!

Но… нет. Напоминаю себе, что я тут работаю, а не отрабатываю, так что пошлым мыслям в голове не место.

— Я в душ, — потягиваясь, сообщает Дантес, будто мы с ним семейная парочка, и уходит в сторону ванной комнаты.

В груди тоскливо печет. Если бы это было возможно, я бы и правда сейчас готовила ему завтрак — просто завтрак для двоих. Не прекрасно ли это?

И тут же в голове всплывает тот злосчастный азиатский ужин, который предназначался вовсе не мне.

Дура! Ты такая дура! Хватит мечтать, задолбала!

Не к месту замечаю, что на кухне идеальная чистота. Видимо, кто-то последовал моему совету и прибрался, только я очень надеюсь, что это была не Иришка после пары минетов, а приходящая уборщица.

Черт, ну зачем опять эти мысли? Они меня убивают.

Все мои кухонные радости, начиная с ножей и заканчивая посудой, уже не кажутся такими приятными. Мне теперь до одури тоскливо, что это все не мое и я только «играю» с соседом в отношения, случайно перескакивая с рабочих на личные.

Зарывшись в собственной печали, я так увлекаюсь украшением вафель, подпеваю музыке, льющейся из колонок, что ничего вокруг не замечаю. А ситуация в один миг становится очень напряженной, когда к моей спине прижимается что-то горячее. Влажное. Недвусмысленно твердое.

— Дантес? — тяну я.

Он мурлычет вместо ответа, как умеет, и вдавливается телом сильнее. Он голый! Только, кажется, на бедрах висит полотенце, хотя я не удивлюсь, если там вообще ничего нет.

Пара ягод, которые я раскладывала на вафлях, падают обратно в тарелку. Мои коленки дрожат, грозясь подогнуться.

— Дан-тес, — бормочу я растерянно.

Его рот касается изгиба моей шеи. Он утыкается в меня носом, будто ныряет, а его губы порхают по моей коже, оставляя за собой мурашки. В груди болезненно сжимается сердце, а низ живота скручивает спазмами. И это даже не бабочки, это чертовы птеродактили копошатся там! Они же закладывают своим ором мне уши, потому что я больше ничего не слышу.

— Отвали, — я пытаюсь звучать твердо и уверенно.

— Тогда прекрати меня соблазнять, — бормочет Дантес. Да так, будто или пьян в ноль, или одержим мной настолько, что еле ворочает языком.

Не верю! Я этому мудаку ни на грамм не верю!

Я пытаюсь отпихнуть его, тараню задом, но его это, видимо, еще больше заводит. Он прижимается крепче, его руки скользят по моим бедрам. Гладят сначала внешнюю сторону, потом внутреннюю — всего в каком-то сантиметре от того места, где я уже очень хочу, чтобы он меня коснулся.

— Я и не пыталась! Тебя заводят очень странные вещи, извращенец, — рычу я на него, а он удовлетворенно смеется в ответ.

Его дыхание щекочет мою шею. Одна рука мудака тянется к резинке моих спортивных штанов, вторая ползет вверх, к лицу — очерчивает челюсть и заставляет запрокинуть голову на его плечо.

Твою-мать-твою-мать-твою-мать.

— Хватит! Не хочу! Прекрати!

Он заставляет меня повернуться, и наши губы встречаются. Черт!

Это почти невинно. Просто мягкий поцелуй-касание. Нереально нежный, но от него весь жар тела концентрируется внизу живота. Я распахиваю в ужасе глаза, Дантес делает тоже самое. Мы смотрим друг на друга пару мучительных секунд, и я даже не успеваю предотвратить вероломное вторжение.

Пальцы Дантеса оказываются в моих трусах, а из моего рта вырывается всхлип. Черт, до этой секунды я не осознавала, насколько безгранично желала ощутить его в себе. И тем более не догадывалась, как сложно будет это остановить: тело чувствует себя в его руках, будто бы на своем месте. Мы идеально подходим друг другу, и это пугает.

Потому что, когда придется расстаться, от меня, вполне вероятно, оторвут кусок мяса на память — настолько я успею срастись с этим придурком.

Дантес делает еле уловимое движение пальцами во мне, и на его губах расцветает довольная счастливая улыбка победителя. Это правда, он победил. Он прижимает меня крепче, снова целует. Он стискивает меня в своих руках, мнет, будто я плюшевая игрушка, рычит, стонет. Я себя уже даже не ощущаю. Будто я стала частью другого человека и наблюдаю за собой со стороны.

— Стой. Стой! Ты обещал! — визжу я, как ненормальная.

Он резко тормозит.

— Что?

Будто не верит, что я его остановила.

— Ты обещал! Без моего желания не…

— Ну мы же вчера выяснили, что…

— Нет. Нет! — возражаю из последних сил я.

И Дантес отходит на шаг, опускает руки. Я не смотрю на него, потому что не хочу знать, как он сейчас выглядит.

— Иди оденься, — почти возмущенно шепчу я. — Не ходи... так.

— Почему? Волнуешься? — его голос все еще звучит игриво.

— Нет. Шурика-младшего простудишь. Иди уже, — я еле выдавливаю из себя. Мне прям плохо от того, что мы не завершили очередной акт прелюбодеяния.

И еще хуже от того, что я слышу шаги и тихий смех Дантеса. Боже. Я наливаю себе стакан воды и пытаюсь успокоиться.

Тщетно.

Дантес возвращается уже при параде — одетый в выглаженную футболку и светлые домашние штаны. Весь такой идеальный, с иголочки, хотя еще полчаса назад дрых мертвым сном. И как это у мужиков получается? Что за магия?

Он молча делает себе кофе и садится есть, пока я собираю грязные столовые приборы в посудомоечную машину. Не трогает меня, как послушный мальчик, а я тихо ненавижу собственные загоны. Я в офигенном пентхаусе с пальчики-оближешь-каким-красивым парнем строю из себя недотрогу, потому что боюсь разбитого сердца. Ду-ра. А могла бы получать очередные оглушительные оргазмы. Уже прямо сейчас. На этом столе.

Фыркнув под нос и поймав вопросительный взгляд Дантеса, я с горечью выдыхаю. Работу-то выполнила, сварганив ему пасту с креветками на ужин, пора и честь знать. Я не хочу споров и скандалов, не хочу выдавать отрепетированную за эти двадцать с лишним минут его отсутствия речь, которую обязательно обрушу ему на голову, если задержусь. Ду-ра.

— Офелия! — зову я подружку, что шатается где-то с носорогом. Лишь бы не спаривались, и то ладно.

Ну попроси меня остаться.

— Саш, — летит мне в спину, отчего я вся подбираюсь и оборачиваюсь с дежурной миной. Сердце пропускает удар, чтобы забиться быстрее. — Вкусно, спасибо, — говорит Дантес и кивает на стопку бельгийских вафель, хотя едва ли успел к ним притронуться.

Дантес улыбается мне самой милой и беззащитной улыбкой, которую я только видела и от которой теряюсь в пространстве. Где я, твою мать? И почему все еще не целуюсь с ним, а?

Боже, останови меня, да прямо здесь возьми! Как угодно, я даже сопротивляться не буду. Пожалуйста.

— Пожалуйста, — повторяю мысли только с совершенно другой сутью. И интонацией.

Дантес хмурит прекрасные брови, явно пытаясь разгадать меня, но у него не выходит.

— Слушай, может, я повторюсь, но, кажется, вчера нам обоим было хорошо. Разве нет? — осторожно начинает он снова.

— Было. Хорошо, — выдавливаю я из себя через силу.

Дантес откладывает вилку с ножом, прячет руки в карманы, вроде бы показывая, что не собирается нападать, и подходит ближе. Он сохраняет заветный метр между нами, хотя я от страха все равно врезаюсь копчиком в стол.

— Тогда что не так? Потому что я тебя не понимаю.

Что не так?

Что. Не. Так?

Да все!

Я для тебя такая же Иришка.

Я не буду нужна тебе, когда ты наиграешься. Может, уже через неделю. А нам еще работать вместе!

Я не соберу себя потом. По кусочкам.

Кажется, я начинаю влюбляться. Причем так, как никогда не влюблялась. Никто из тех, с кем я была близка даже на уровне пары свиданий, не был и вполовину настолько хорош. Они были какими угодно, но не такими. Лучше, благороднее, вежливее, обходительнее, нежнее, но все это сейчас кажется таким серым.

И теперь я должна быстро что-то придумать, пока сама себя не довела до ручки.

— Справка! — почти истерично взвизгиваю я.

— Какая справка?

Человек явно недоумевает. Да я сама от себя в шоке.

— Если ты хочешь повторить, ну… ты понял! — да произнеси ты уже слово «секс»! — То сначала предоставь справку о том, что ты чист. Справка, потом секс, — на пальцах показываю для наглядности.

Фух, я это сделала.

— Предоставь? Как в бюро?

— Секс без защиты — это безответственно, — твердо заявляю я Дантесу и уже готовлюсь, что пошлет меня далеко и надолго.

Но нет. Он закидывает голову и тупо… ржет надо мной!

Он ржет, а я злюсь.

— Ты суешь свою палку куда ни попадя! — меня уже не остановить. Это извержение Везувия, и если Дантес не заткнется, то он станет Помпеями. — Даже презервативы, между прочим, не дают стопроцентную гарантию. Особенно с таким, как ты!

— С таким, как я?

— Я читала исследования, где сто женатых пар в течение года занимались защищенным сексом, и некоторые женщины все равно беременели! А бактерии, они ведь еще меньше, чем сперматозоиды!

— Мы реально будем обсуждать с тобой мои сперматозоиды?

Он смотрит на меня с застывшим смехом в глазах, даже тонкие морщинки в уголках собрались. Блин, я перед ним тут на грани истерики, а ему смешно!

— Саш, — меня бесит его это гортанное «Саш», — если ты о том, что случилось в лифте, то я не планировал… так.

Как?

Дантес касается моего лица нежно, только самыми кончиками пальцев, когда почти кончаешь от предвкушения легкой щекотки. Заправив выбившуюся прядь волос мне за ухо и погладив большим пальцем висок, он улыбается. Снова. Нет, он точно решил доконать меня своей божественной улыбочкой.

— Я всегда использую презервативы. Они есть везде, — ухмыляется он, а я невольно кривлю нос от его самомнения. — Их не было только в лифте, но ты… напросилась.

— На твой член? — уже с утихающей злостью отбиваю я.

— Да, именно на него. И я полностью согласен с тобой, — еще один шаг, я встаю на носочки, бесполезно отдаляясь от него, — это было безответственно. — Дантес наклоняется ниже, к моему уху. — Но согласись, охуенно?

Боже, да!

— Ну, бывало и лучше, — настырно отвечаю я и трясу головой, чтобы прийти в себя.

С его губ в опасной близости слетает очередной смешок. Можно я их покусаю? Заслужил же.

— Слушай, если ты сказала правду про таблетки, это хорошо. Но если нет, я… — ну, договаривай, — готов помочь с возможными последствиями.

О как.

— Я и правда на таблетках с семнадцати лет. Но спасибо, что решил оплатить убийство потенциального потомства.

Я нахожу повод сбежать. Отталкиваюсь от стола, а врезавшись в Дантеса — от его груди, и спешу в сторону выхода. Лишь бы не чувствовать теплого домашнего аромата с примесью вафель от него.

Но он не отстает.

— То тебя смущает орда моих детей, то их убийство. Может, определишься?

Я, не оборачиваясь, прыгаю в кеды.

— Ага. Как только, так сразу. Долг я выполнила: на плите сковорода, убери ее в холодильник, как остынет. Там хватит на обед и на ужин, — я демонстративно фыркаю, — с кем бы то ни было.

И уже подхватываю притопавшую вместе с перекачанным другом Офелию, когда голос Дантеса догоняет меня у лифта.

— Эй! — Ну что еще? — Тогда баш на баш.

— Ты о чем? — я трясу головой, не понимая его.

— С тебя такая же справка. Мне нужно быть уверенным, что Шурик-младший в полной безопасности.

Чего?

Мой рот сам раскрывается от силы гравитации и возмущения. Я бесполезно ловлю губами воздух, точно рыба на суше, пока Дантес, как придурок, прикладывает руку к пустой голове и хлопает на прощание дверью.

Вот же! Но что ему возразишь?

Следующим утром я прихожу в той же одежде. На этот раз Дантес уже ждет меня, но он молчалив как никогда. Вчера я не видела его ни на площадке, ни в лифте, ни когда подбегала — каюсь — к окошку, высматривая, кто там бродит по двору. И, если честно, очень сильно соскучилась. Теперь я изо всех сил стараюсь не пялиться на него, но то и дело отвлекаюсь, поэтому омлет со шпинатом и сливочным сыром чуть подгорает.

Я незаметно отдираю боковую корочку и накладываю Дантесу лишнюю порцию бекона — он явно к нему неровно дышит, судя по количеству упаковок в холодильнике. Делаю черный и до скрежета в зубах крепкий кофе — я запомнила, какие капсулы он для себя выбирал. А затем приступаю к свинине на ужин, но не без радости обнаруживаю, что вчерашняя паста не доедена. Значит, Иришек в гостях не было, хотя… они же могут быть и диетчицами, которые питаются листьями салата и воздухом. В отличие от меня. А может, он их вообще не кормил! Сунул-вынул и свободна.

Задумавшись, я вздрагиваю, когда чувствую ногой что-то холодное и шершавое. И отскакиваю с визгом от плиты, потому что это носорог смачно облизывает меня.

— Нельзя так подкрадываться! — угрожая ему ножом, говорю прямо тупой морде, а Офелия тявкает рядом, будто бы защищая кавалера, который с пробуксовкой когтями по полу убегает с кухни. Мол, ты сама истеричка, нервы-ка подлечи.

— Ты зря его боишься, — непривычно тихим и спокойным тоном говорит со мной Дантес.

— Это инстинкты. Он похож на машину-убийцу, которая хочет у меня что-нибудь отгрызть.

— За последнюю неделю эта машина-убийца успела обоссаться от грозы, запутаться мордой в целлофановом пакете и… да, его покусали коты. Спасибо, кстати, за завтрак, — он салютует мне черной чашкой и удаляется в зал, чтобы залипнуть в компьютере.

Вот и весь разговор.

Уже когда я вытираю руки кухонным полотенцем, завершив очередную миссию, и с тоской собираюсь уходить, прямо на стол рядом со мной приземляется какая-то бумажка. Я оглядываюсь на Дантеса, который напугал меня, подкравшись незаметно со своим бесстрастным лицом, потом возвращаю взгляд обратно, вчитываюсь в название и…

Да ладно! Это же отрицательный результат на всевозможную венерическую фигню!

Блин, я даже не знаю, что сказать, потому как… Нет, я не шутила, но… черт! Я правда не знаю, как реагировать. Не ожидала, что он сделает все так быстро и еще с таким спокойным видом преподнесет.

Он снова меня бесит. Своей невозмутимостью и безупречностью. А еще тем, как раскачивается на пятках, будто чего-то от меня ждет. Но я, конечно же, не сделала того же самого. Я вообще от одной мысли о врачах испытываю стресс, а уж тем более о врачах-венерологах! Понятия не имею, куда нужно идти и кому-что сделать, чтобы получить вот такой расширенный список анализов.

— И что? Мне прямо сейчас ноги раздвигать? — я пытаюсь острить, потому что сильно нервничаю.

— Я не в настроении, — он подмигивает мне и отпускает с доброй волей.

И что бы это все должно значить?

К вечеру я в обнимку с банкой фисташкового мороженого уже довожу себя до белого каления. Я схожу с ума, разглядывая справку, которую прихватила с собой, будто трофей, и беседую с Офелией.

— Скажи, я правда дура, да? — заедая грусть, бормочу псинке, которая смотрит на меня с пониманием и облизывает мне руку. И совсем не потому, что та перепачкана мороженым. — Он ведь ничего не обещал, ничего плохого не сделал. Даже наоборот, — я мечтательно улыбаюсь, погрузившись в фантазии еще на полчаса.

А потом рычу и падаю головой на подушку, колотя руками-ногами по дивану.

— Ну он ведь вроде бы и хочет продолжения… со мной. Он же сам сказал, да. Как думаешь, стоит попробовать?

В ответ звучит убедительное «тяфк». Ясно-понятно, эта мадам тоже попала под Дантесовы чары. Я обнимаю пушистую засранку и целую в мокрый противный нос, а у самой наворачиваются слезы.

Что там мой сосед говорил обо мне? Тупая малолетка? Может, он и прав. Я ведь сама все порчу из-за своей глупой неуверенности, обижаюсь на то, чего не произошло. Я хочу быть взрослой, но…

А это что за фигня?

Каждая клеточка в моем теле напрягается, потому что сверху неожиданно раздаются беспорядочные визги, а затем шум. Нет, не скулеж, как во время кроватных марафонов, да и голоса кажутся какими-то басистыми. И еще музыка.

У него там вечеринка, что ли?

Значит, пока я тут страдаю, он развлекается?

Гнев застилает глаза, но я упрямо терплю. Полчаса — больше не получается. И мне бы явно лучше пойти прогуляться с Засранкой Вельвет Флауэр, отвлечься, может, съездить за шмотками, как Робертовна советует — она как раз подкинула деньжат, но нет! Я надеваю домашнее платье, которое мне в облипку, и выхожу в подъезд.

Ну, сосед сверху, берегись!

Я собираюсь высказать Дантесу все, что о нем думаю.