Глава 21

Глава 21

Утром Робертовна обещает отвезти меня к деду. Она в черных очках, у нее страшное похмелье, а я помираю вместе с ней. За руль никто из нас, естественно, не садится. На место водителя Эмма вызывает незнакомого мужчину по имени Славушка — на вид ему под пятьдесят, но я тоже зову его так. Наверное, после вчерашнего: ночью он дважды привозил нам с Эммой горячительного для продолжения банкета.

О да, это был самый настоящий загул. Мы проторчали в караоке часа два. Потом Робертовна учила меня краситься, и я поражалась, как она дрожащими от вина руками рисует такие ровные линии у меня на глазах. Потом мы ели на террасе шаурму из круглосуточной доставки и заляпали в соусе пиджак Эммы от «Шанель». После смотрели сопливый фильм, и так и уснули — поперек кровати.

Утром еле ожили, умылись, выпили по чашке кофе и в путь. Робертовна до сих пор одета в футболку деда с «AC/DC» и мои джинсы, а я в какой-то пышной шифоновой юбке и белой майке. Выглядим обе, будто кутили всю ночь по клубам.

Кстати, на площадке перед тем, как мы уехали, Эмма нашла записку под кодовым названием «Что за дела?» — явно от Дантеса. А охрана передала, что по камерам видели, как среди ночи какой-то парень колотил в дверь не меньше получаса. Только у него не было шансов. Мы так громко орали песни в караоке, что я всерьез подумала, как бы соседи не вызвали полицию. Но потом вспомнила: вот счастье-то, что наш единственный сосед — Дантес.

Когда машина заезжает и останавливается в старом дворе с разбитым асфальтом и ржавыми качелями, я подхватываю вещи, а Робертовна берет мой рюкзак, и мы вдвоем плетемся к деду. Я открываю дверь подъезда и морщусь: да уж, с парадной элитной новостройки не сравнить, но чем богаты. Эмма смотрит на это с тоской.

— Он все еще тут, — шепчет она, убрав очки на голову.

То, что мы идем вместе, как-то не обсуждалось. Не знаю зачем, но это происходит. Наверное, ей нужно?

Мы поднимаемся в обшарпанном лифте, который скрипит так, что аж уши режет. Эмма с грустной улыбкой оглядывается по сторонам, подходит к панели с сожженными кнопками.

— Э+А, — читает вслух, найдя инициалы среди сотен других надписей-артефактов.

Я видела их и раньше, они крупнее остальных. Только никогда не думала, что это связанно с дедом.

— Это ваши?

— Нет, — Робертовна машет головой, — но мы шутили, что наши. Это были Эдик и Алена: она жила тут этажом выше, а он — в соседнем подъезде. Они поженились и съехали еще в те времена.

— А вы не оставили никаких надписей? — отчего-то удивляюсь я, будто этого быть не может. — Совсем ничего?

— О, отчего же! — Эмма звонко смеется, выдыхает и с улыбкой, которая делает лицо моложе, жмет на кнопку остановки лифта.

Ее движения кажутся слишком уверенными, будто она делала так сотни раз. Робертовна встает на носочки, футболка спадает с одного плеча, и я могу представить, что на этих руках, шее была когда-то гладкая кожа молодой девочки. Эмма тянется к решетке вентиляции и старой коробочке от радиоприемника, который никогда не работал. А может, это и не радиоприемник вовсе, он даже не подключен ни к чему, но она смело отщелкивает крышку.

— Боже мой, там что-то есть? И никто не украл?

— Кому это нужно? — хихикает Эмма, шарясь внутри пыльной коробки без внутренностей. — Странно, что лифт за сорок лет ни разу не ремонтировали. Я думала, это делают чаще.

— Ремонтировали, — вздыхаю в ответ. — Новый линолеум вот стелили. Ну так что там? Что-то есть?

Эмма хмурится, вытряхивает из коробки только пыль и старый советский рубль. А затем улыбается.

— А вот и оно, — Робертовна крутит в руках монету. — Тут еще записка была, но он, видимо, ее забрал.

В глазах Эммы мелькает что-то, что я не могу опознать, но похоже на грусть.

— А рубль что значит?

— Ничего особенного. Мы как-то гуляли, и он его нашел. — Робертовна переводит дух и снова запускает лифт. — Сказал, что на этот рубль может купить счастье, а я сказала, что не верю. Тогда он рассмеялся и объяснил.

Лифт останавливается.

— Мне нужно было быть дома к полуночи, иначе отец устраивал скандал. Если добираться на трамвае, то выходить приходилось в одиннадцать, иначе мы не успевали на последний. Или такси за рубль — тогда могли задержаться до половины двенадцатого, — Эмма мечтательно улыбается, будто вспоминает что-то очень личное. — У нас всегда был с собой этот рубль. В последний раз, когда я была тут, оставила свой в лифте. И вот... это он.

Уже перед квартирой она прячет монетку в карман джинсов, а я стучу в дверь.

— Сова, открывай, медведь пришел, — всегда так говорю, чтобы дед открыл, фразой из детского мультика.

Эмма смеется — я ей подмигиваю. Слышу шаги, ор дедова рыжего жирного кота, щелчки замка.

— Кот? Шерлок? — хмурится Эмма.

— Нет, Шерлок умер. Это Ватсон, — отвечает уже дед.

Он стоит на пороге, сейчас чертовски похожий манерой на Дантеса — как тогда, в нашу первую встречу с соседом. Без футболки, в одних только старых джинсах с пятнами от машинного масла. Волосы распущены и явно не расчесаны, но выглядят хорошо. Он — моя рок-звезда!

Я случайно оглядываюсь на Эмму, и мне хочется провалиться сквозь землю, потому что в ее глазах просыпаются мучительная нежность и, кажется, обожание. Она его и правда будто бы именно обожает. Это какая-то иная форма любви, да еще с сорокалетней выдержкой.

Дед смотрит на Эмму долгим внимательным взглядом. Почти холодным, но я знаю, что за ним спрятана высшая форма небезразличия. Злобного и слегка агрессивного. Деду плевать на всех, он не умеет испытывать к посторонним какие-либо эмоции. Злится — вот так, до мороза по коже — он только на горячо любимых.

И я за всю жизнь ни разу не видела, чтобы он злился на кого-то так же сильно, как сейчас злится на Эмму. По сравнению с этим чувством от бабушки он отмахивался, как от надоевшей назойливой мухи.

— Привет, — нервно сглатывая, выдает она.

— Зайдешь? — не ответив, дед коротко кивает на дверь, но делает это так, будто издевается. Он, конечно, знает, что никто к нему не зайдет.

Эмма качает головой.

Ватсон высовывает морду. Это гигантский монстр, взявший от папаши мейн-куна размер, а от британской мамаши плюш. Робертовна неожиданно для меня садится на корточки и тянет руку к коту.

— Точь-в-точь наш Шерлок, — шепчет она с болью в голосе.

Дед кивает и отводит взгляд.

Да что ж всем так хреново-то!

— Я пойду.

Эмма быстро встает, разворачивается и нервно жмет кнопку лифта несколько раз подряд, пока дед с нее глаз не сводит.

— Ты в моей…

Он, кажется, теряет дар речи, когда видит футболку, а я никогда не замечала за ним подобной немоты. Эмма опускает взгляд вниз, на одежду, в которую наряжена.

— Да… да, мы с Сашей вчера... Я так глупо выгляжу, — бормочет без остановки Робертовна.

— Очень красиво, — тихо произносит дед, еле шевеля губами.

Двери лифта открываются, впуская Эмму, и она уезжает.

— Дед, может, догонишь? — спрашиваю я, потому как чувствую, что ему хочется.

— Обойдется, — почти шепчет он, — обойдется.

Затем подхватывает мои сумки и уже совсем молча заносит в квартиру, а я с болью понимаю, что не хочу так. Совсем не хочу.

Но, видимо, придется.

— Он был с тобой не откровенен? — спрашивает в лоб дед, когда мы спустя полчаса и две кружки чая стоим на кухне и оба глядим в окно.

— Он никогда не бывает до конца откровенен, — фырчу я. — Хотя он многое рассказал, но… Дед, как можно верить тому, кто менял девушек каждую ночь? Он, в общем-то, и не обещал мне ничего, не сказал честно, что он теперь со мной, а значит… Значит, я не могу пойти и что-то требовать, так? Да и зачем? Он любит другую, я все поняла.

— Он сам это сказал?

— Он не сказал другого. Только пустой треп! Если бы хотел, сделал так, что я бы даже не усомнилась, а он… Разве я не права?

— Вероятно, права.

Дед явно размышляет над этим вопросом, молчит. И я молчу. Устала говорить, если честно.

— Ты только не проеби, ладно? — мрачно советует он, как умеет. И в этом весь дед. — Это проще, чем ты думаешь.

— Я не хочу... не хочу остаться не у дел, когда он наиграется.

— Хорошо, хорошо. — Дед разводит руками, а затем скрещивает их на груди.

Мы закрываем эту тему и целую неделю говорим о чем угодно, но не о Дантесе или Эмме. Я каждое утро сажусь в присланную за мной машину, болтаю со Славушкой, и мы едем в редакцию журнала Робертовны. Там я болтаюсь с Офелией, вожу ее по тем же местам, что и раньше, но после тащу не домой, а к хозяйке на работу.

С Эммой мы обедаем вместе, пьем в перерывах кофе и мотаемся по примеркам и фотосессиям. Это почти интересно, мне даже нравится. Я болтаю со странными стилистами в помпезных нарядах, меня фотографируют на мой телефон именитые фотографы, потому что мне срочно нужен снимок «вот с этим вот боа». Я клюю в щеки крутейших моделей и тайком подсовываю им сэндвичи.

Из-за того, что мне, по сути, на фиг не нужна эта работа, я творю, что хочу, и наслаждаюсь этим. Всю важную богему мой расслабленный вид подкупает. А Эмма оказывается потрясающей напарницей, компаньонкой и даже немного подружкой.

Через неделю у нее намечается какой-то суперважный бал, и потому она ищет себе идеальные ткани, прически, макияжи. А еще трындит со стилистом по три часа подряд и параллельно уговаривает меня пойти с ней.

Мы иногда болтаем, и это прямо-таки моя отдушина. Она рассказывает, как жила после расставания с дедом, говорит, что была счастлива с мужем, что не завела детей и не жалела об этом, что вся энергия и материнский инстинкт нашли выход в журнале, оранжерее, питомцах. Эмма упоминает, что никогда не заводила котов в память о Шерлоке, которого они с дедом когда-то подобрали котенком и вместе выходили.

Эта женщина поражает меня, и я медленно влюбляюсь в нее. Она ни слова не говорит о Дантесе, но приносит мне записки, которые он оставляет у нее под дверью. Дантес не знает, где я, но долбится в квартиру Робертовны по часам. Даже пару раз кричал на Эмму с крыши, наговорил ей гадостей, а потом оставил вино под дверью — был расстроен.

И это я называю «Эмма ни слова не говорит о Дантесе!». Да мы постоянно о нем говорим, кого я обманываю?

Неделя пролетает мгновенно, и я не успеваю пожалеть о принятом решении. Я до сих пор зла. Перед глазами до сих пор стоит картина идеального семейства: красивые дети Маши, светящееся лицо Дантеса, который смотрел на них столь влюбленно, как будто это все, о чем он в жизни мечтает. Черт возьми, да у меня в груди так сильно теплеет при каждой мысли о нем, что внутренняя собственница просто орет благим матом и хочет убивать!

И все же я больше никогда не хочу видеть чертового запретного Дантеса!

Я просто не хочу его слушать. Мне нельзя. Он скажет, что все хорошо, что это не то, что я подумала. Он скажет, что доволен мной, курочкой из «Ауди», но я... я не хочу, чтобы мной были просто «довольны». Я хочу всего и сразу. Я попробовала по-другому, мне не понравилось! Я сдалась ему, зная, что Дантес любит другую, — мне не зашло. Нет!

Это было хорошо, у нас было много секса, но я сразу же размечталась. Потому что хочу. Быть. Той самой. Единственной. Хочу. Быть. Журавлем!

Не хочу. Быть. Как муж Эммы. Заменой. Приятной любимой заменой. Не плохой, нет, просто не той самой.

— А вы никогда не хотели сорваться и приехать к деду? — спрашиваю я Эмму.

Внезапно, она не ожидает. Отрывает взгляд от макета очередного выпуска журнала и смотрит на меня секунд десять, прежде чем начать говорить.

— Нет.

— А если бы выбрали деда, жалели бы о муже? — Я не отстаю.

— Да, — после паузы говорит она. — Я была бы счастлива и с тем, и с другим, только не спрашивай, кого я любила больше. Это разное.

— Но вам было больно?

— Иногда.

— А с дедом бы не было?

— Было.

— Почему так?

— Потому что, — она вздыхает, и ее вдруг прорывает. — У каждого из нас есть половинка. Человек, предначертанный судьбой. Но это вовсе не значит, что нам не могут подойти другие люди. Это было бы глупо, если бы наше счастье могло быть скрыто лишь в единственном человеке.

Эмма ведет рукой в сторону, а затем складывает ладони и опирается на них подбородком, слабо улыбаясь.

— Мне повезло встретить подходящего партнера дважды. Первый раз это был Саша... Он и был той самой половинкой для меня, такой же как я кривой и неровной, — Робертовна говорит про деда с такой любовью. — Второй раз — Леша, который идеально мне подходил. Думаю, если бы я встретила их в другом порядке, я… или не сблизилась никогда с Сашей, или развелась бы с Лешей. Но все вышло, как вышло. И да, мне было больно, но вполне терпимо. Я ни за что не хотела бы потерять Лешу. У нас с ним была замечательная жизнь. Я правда его любила. Очень-очень сильно. Он был моим большим и сильным человеком, самым родным. Однажды твой дед мне сказал: “Он тебе меня заменит. А я тебе его — нет, вот в чем штука!”. Сашка был мальчишкой, его было легко любить. но трудно понимать. Он не давал проникнуть в душу, у него были лишь иголки и яд, хоть он и захватывал, как ураган. Нам бы, наверное, потребовались годы, чтобы узнать друг друга по-настоящему. Лёша же был взрослым и спокойным, как море. Он позволил в себя влюбиться медленно и глубоко. Саша обжег меня быстро и навсегда, и я с этим шрамом всю жизнь так и проходила. Лёша же его не лечил и не касался. Он не лез в душу, но мы с ним срослись, как старые корни. Это было настоящее. Правда.

— Он не чувствовал, что вы любите кого-то еще?

— О... он знал, — она улыбается.

— Знал? — У меня челюсть отвисает. — Как знал?

— Леша все прекрасно знал, но он был очень мудр и никогда не ревновал. Знаешь, что он говорил? Ревность — удел слабых игроков, которые не следят за собой, а следят за тем, как бы не победил соперник.

Эмма ухмыляется. И сейчас я вижу в ее глазах гордость и восхищение. Если это и не любовь, та истинная, то она действительно ценила и уважала своего мужа.

— Он не боялся, что я уйду или изменю. Леша просил простой честности, и меня так пьянила эта свобода, что я не захотела ничего… менять. Он ничего не требовал, и мы почти не ругались.

— А скучно вам не было?

— О, нисколько! Он был самым активным человеком в мире, и мне некогда было тосковать и скучать. С Поэтом у нас были нескончаемые разборки, сцены, ссоры-примирения. С Лешей все было иначе. Спокойнее. Взрослее. Мы строили планы, путешествовали с ним и с собаками. У нас был дом на колесах, на котором мы исколесили всю Россию и Европу. Мы вместе учили иностранные языки, а когда я захотела журнал, он помог, вник и на старте занимался им вместе со мной. Он научил меня очень многому и любил так, что захватывало дух.

— Он хотел детей?

— Я не хотела, а он… не просил. У нас был его племянник. Тот рано осиротел, и вот мы, уже будучи в возрасте, практически заменили ему родителей. С чистой совестью могу сказать, что мы вложили в него всю нашу любовь, положенную от природы.

— И все равно я не понимаю, как это, — настаиваю я, потому что не могу представить, что заменю Дантеса Васей Пупкиным, хоть и таким хорошим. — Любить кого-то и вот так... Это же замена, разве нет?

— Это очень хорошая замена, Саша, — Эмма улыбается, глядя на меня, как на малое неразумное дитя. — Лучшая. Любимая. Когда у тебя ломается машина, ты же не оплакиваешь ее всю жизнь. И животных новых заводят, прости уж за дурацкое сравнение. Лёша мне как-то сказал: “Ты можешь любить папу и маму, детей и родителей, кошку и собаку. И двоих любить можно, а верным быть только одному!”

— Но разве с дедом...

— Все было бы иначе. Возможно, я была бы счастливее, но это, Саша, «было бы». Жизнь сослагательного наклонения не любит. Поэт в нас не поверил, в меня не поверил. Так о каком счастье речь? Леша верил во все, и я была с ним.

— А любили деда.

Я не успокоюсь, пока не въеду хотя бы немного.

— Любила. Так, что захватывало дух, но ему этого не было достаточно, — Эмма повторяет собственные слова, и теперь они имеют другой смысл. — Лёше было достаточно моего взгляда. А у меня до самого конца от его поцелуев подгибались коленки.

Она была счастлива, но боль в груди никуда не делась. Воскресла, вспыхнула тут же — сорок лет ее не излечили. Подумать только... сорок лет! Сорок!

Не хочу. Так не хочу.

И от этого скулю по ночам, колочу подушку, а потом приходит дед, гладит по голове, тихо матерится и много курит со злобным шипением. Материт Дантеса в хвост и гриву.

Я в отчаянии, но видеть того — выше моих сил. Я просто сдамся ему и потом буду себя ненавидеть. А Дантес не изменится. Он не перестанет глупо шутить, не станет более открытым в чувствах.

Таинственный, непонятный, как тут не запутаться во всей этой полуправде?

Проснувшись в субботу утром, я уже знаю, что рабочий день будет коротким, но насыщенным. Это день бала, в редакции целую неделю все стоят на ушах.

Насколько я понимаю, нас ждет особый проект, связанный с фэшн-индустрией, что-то вроде «Мет Гала» по-колхозному: очень дорогие наряды, странные танцы, фуршет. И да, это благотворительная фигня, поэтому билеты туда стоят до хрена и больше.

Я не хочу идти, сопротивляюсь, а помощницы Робертовны пучат глаза, мол, это ж мечта! Но их не берут, а мне даром не надо, и это тоже своего рода кайф.

С кровати я встаю уже особенно злая и заряженная на негатив, а чтобы Эмма не пыталась уломать меня в последний момент, даже голову не мою. Специально. Кто меня с грязной башкой на бал возьмет?

К десяти прусь в бутик, где мне торжественно вручают наряд Робертовны, запаянный в три чехла с бронежилетом, и это, по сути, все, что мне нужно на сегодня сделать, кроме собачьих дел. Потому что у Офелии тоже насыщенная программы: отбеливание жопы по графику, кудри и подгонка платья. Да, вы не ослышались, Офелия предстанет на ковровой дорожке в золотом платье, мать его. И, кстати, у нее имеется личный пригласительный.

Закончив с Вельвет Флауэр все по списку, мы едем в квартиру Робертовны. Сейчас там разворачивается настоящее шоу «Преображение» — ее там красят, чешут, чистят перышки. В общем, направляюсь я туда неохотно, когда Славушка высаживает меня у слишком знакомого подъезда и уезжает за туфлями, которые Эмма решила в последний момент заменить.

Я оглядываюсь на двор вокруг и вздыхаю горько. Если по Офелии, с которой мы виделись почти каждый день, я соскучиться не успела, то по квартире — безумно. Тут я была по-настоящему счастлива и до Дантеса, и после знакомства с ним. Я совсем не спеша иду по парадной, робко нажимаю кнопку вызова лифта. Я стараюсь быть смелой, но пятой точкой чую, что этот день так просто не пройдет.

Створки разъезжаются и... ну конечно!

— Ой, задержите, пожалуйста! — тараторят у меня спиной, и я начинаю притворно суетиться, чтобы все-таки уехать наверх, но, блин, увы и ах.

Маша-видимо-Дантес успевает протиснуться в лифт.

— Простите, я не видела, что у вас такой костюм. Вы не помяли? — она восхищается дорогой тряпкой в моих руках, зачарованно разглядывая название бренда на портпледе, и этим — дура! — оправдывает мою нерасторопность.

Ну просто ангел во плоти! Здравствуй, Ангел!

— Я вам завидую, у них невозможно красивая новая коллекция! Стоит, конечно, космических денег, но определенно стоит. Вы на бал собираетесь?

— Нет, это для Эммы Робертовны...

Не успеваю сказать фамилию, Маша-вероятно-Дантес машет руками.

— Да, да. Точно! Вы ее внучка? Вы были в списках как «плюс один», верно? Хм, Пушкина Александра Сергеевна?

Я наблюдаю, как блондинка достает списки и находит мою фамилию. А она-то тут причем? Какое отношение имеет к мероприятию?

Но это и правда тот самый бал — я вижу логотип, который за неделю уже порядком надоел. Я вижу себя в списке под номером два, но мне бросаются в глаза три одинаковые фамилии в середине таблицы: Дантес Александр, Дантес Оливия, Дантес Лев. И под ними еще Кострова Мария.

Вернула себе девичью фамилию? Или так и не поженились? А может, свою оставила?

— У вас двойняшки? — сухо интересуюсь я.

Для меня это почему-то важно. Как будто я хочу точно знать, вышло ли это случайно или они — результат двух актов прелюбодеяния.

— Да, представляете? Без всякого ЭКО вышла двойня. Все всегда спрашивают, как у меня так получилось, а я и сама не знаю, — болтает без умолку, чтоб ее. — Помню, когда узнала, чуть не умерла от страха. Правда! Я же их не планировала, это вышло случайно. Мы были совсем молодые и... ну, словом, отец Саши был не в восторге, вышел скандал, страшный скандал! В общем, долгая история, при случае обязательно поговорим. Передать привет Саше от вас? — Передайте пендель. — О, или нет, лучше все вместе разопьем по паре бокалов на балу!

— Я, скорее всего, не приду, — уверена, что выходит максимально похоже на парселтанг (магический язык змей, вымышленный язык из мира «Гарри Поттера»), но она понимает меня.

— Ну что вы! Обязательно приходите! Мы с Сашей и детьми будем очень рады вас видеть! — У нее скулы чуть не трескаются от улыбки.

С Сашей и детьми, блять.

— Мне кажется, сегодня в воздухе прямо-таки витает дух праздника, — мечтательно лепечет Маша.

Хуязника, — мысленно добавляю я.

— А еще Саша такой загадочный, ну точно что-то выкинет. Умеет же удивить! Он к этому балу так готовится! Вы обязательно приходите, будет очень интересно!

К счастью, лифт благополучно останавливается, потому что я больше не могу это слушать.

Их с Сашей дети.

Саша что-то задумал.

Он — ДАНТЕС! Он, мать его, Мой Дантес!

И я не готова закончить все так, спрятав голову в песок. Последнее слово должно быть за мной. Дантес должен знать, кого потерял, иначе какой в этом всем смысл? Почему вообще я должна прятаться, а не он?

К Робертовне я уже захожу практически с ноги.

— Так, фея-крестная, меня все достало. Я хочу на бал! — заявляю во всеуслышание, и взгляды присутствующих замирают на мне.

И никакие крысы меня не остановят!