Глава 20

Глава 20

После радости неприятности по теории вероятности, — так говорила моя пессимистично настроенная по жизни баба Надя, бывшая жена деда. И с самого детства после хорошего я всегда ждала подвоха. По итогу никогда не нарушала заложенную установку и активно притягивала за уши всякое дерьмо.

Утром следующего дня я собираюсь на прогулку одна, потому что Дантес решил поработать. Вообще-то я и правда отнимаю у него чертовски много времени и сама уже пару тренировок Фели пропустила — Робертовна будет рвать и метать.

Забрав с собой выклянченные-таки цветочки, я оставляю Дантеса сидящим за ноутбуком, недолго любуюсь им и бегу к себе переодеваться. После быстрого душа опускаю букет в вазу посреди гостиной, залипаю снова, а затем спускаюсь во двор. Хотя цветы я, наверное, обрекаю на быструю и голодную смерть — уже ведь обосновалась у соседа.

Офелия, как и я, грустит немного — ей без носорога тоже жизнь не мила, и мы вяло шатаемся между столбами и площадками. Потопчемся тут, побродим там. Останавливаемся мы у лавочки, на которой, как стайка озверевших воробушков, сидят местные бабули. Они умиляются Феле и ее мордашке, начесывают той бока.

Знаете, сначала я понять не могла, откуда в элитной новостройке типичные бабушки с семечками и в платочках, а потом оказалось, что обеспеченные детки вывезли их из деревень и поселили тут в комфортабельных однушках, чтобы внуков сдавать на хранение. А что, удобно!

Бабули двор обжили и уже во всю перемывают косточки богачам. Так что я торможу и невольно прислушиваюсь, хихикая про себя.

— А ты, значит, Робертовны внучка? — спрашивает одна, а щурятся они хором.

— И с Карлсоном нашим у тебя дела? — особо наглая бабка хитро улыбается, и я прыскаю.

— Карлсон?

— Мальчишка наш! Карлсон с крыши. Ой, мы его любим...

Я понимающе киваю. Кажется, Дантес был прав, люди его любят. Это я не сразу разглядела. Ну хотя ладно, пресс я оценила с первого взгляда.

— Вы про Дантеса? — настороженно улыбаясь, интересуюсь у них, но меня игнорируют.

— Ути, какие ушки! — Офелия уже растянулась на коленях у подружек.

— А вот и Карлсон, — заводит песню другая. — Ой, ну детки у него загляденье. Особенно девочка, скажи же?

А, нет, видимо, не про Дантеса. Наверное, у меня совсем мозги поехали на нем.

Забрав Офелию, я ставлю ее на землю, пристегиваю поводок обратно и отключаюсь от сплетен. Это мне не интересно.

— Волосы какие красивые, да? И глаза! Прямо копия папаши, — трындят без остановки.

— Здрасьте, — одновременно, как болванчики, кивают бабули кому-то проходящему.

— Здравствуйте, — отвечает женщина.

Я не вижу ее лица, поднимаюсь с колен, когда та уже спиной ко мне вышагивает в сторону подъезда.

— Здра-асьте! — тянут дети.

Мальчик и девочка с пугающе синими глазами. У них очень темные и заметные издалека ресницы, а радужка кажется обжигающе ледяной.

И такой знакомой, что я хмурюсь.

Дети хихикают и тычут пальцами в Офелию, но не подходят.

— Ливочка, Лёва, шустрее давайте! — зовет их мать, остановившись у ступеней.

Она оборачивается, и я реагирую мгновенно, снова склонившись к Офелии. Потому что это, черт возьми, Маша, блондинка Дантеса.

Недолго думая, я срываюсь с места и почти бегу к баскетбольной площадке. Оттуда все еще видно дом, но уже плохо видно меня. Я достаю вкусняшки и начинаю безмолвно отвлекать Офелию, которая прекрасно понимает жесты — сидеть, лежать, умри, танцуй, а сама, как завороженная, пялюсь на макушки детей.

И наблюдаю прямо-таки явление Христа народу. То есть Дантеса бабулькам.

Твою мать!

Я непроизвольно приседаю, хотя меня уже и так можно спутать с мусоросборником. А Дантес в это время выходит вальяжной походкой из дома и под умиленным взором дворовых сплетниц тянется к «Ливочке» и «Лёвушке» (что вообще за имена такие?), которые кидаются его обнимать.

Предатель клюет блондинку в щеку, та ерошит его волосы — совсем как я вчера! Ну прямо милейшее семейство, чтоб их!

Поработать он хотел.

Поработать!

Поработать?

Да конечно!

Единственную он свою ждал, а не работал.

Теперь вчерашний разговор начинает играть совершенно иными красками — дети, заботы, ожидание и поиски. Да, вот он его журавль, а я курица. Даже не воробей, потому что так просто уже не улечу.

Мне больно настолько, что я опускаюсь коленями на асфальт. Глаза режет, будто шампунем залиты, а по щекам сами собой бегут слезы. Да столько, что уже льются по шее и затекают за шиворот.

Черт, черт, черт!

Лишь бы соседки не увидели меня в таком состоянии, а то вопросов будет!

Распустив хвост, я прикрываюсь волосами и иду к подъезду, в котором уже скрылась счастливая семейка. Сквозь стеклянные двери наблюдаю, как они входят в лифт, и сворачиваю к другому, который ходит только до двадцать пятого этажа. Поднявшись, бегу с Фелей на руках через три ступеньки и прямо на ходу с яростью дикого тигра блокирую контакт Дантеса, который занесла в память только вчера. Почему-то это кажется мне очень важным.

Я просто физически не выдержу лжи. Как и его имени с дурацким сердечком, если то высветится на экране моего телефона.

На финишной прямой я уже задыхаюсь так, что планирую упасть в обморок. Трясущимися руками открываю дверь и, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания, залетаю в квартиру. Запираюсь на все замки и стекаю на пол, а уже через секунду реву что есть сил, уткнувшись в Офелию, как в носовой платок. Но недолго.

Черт! Я в ужасе вздрагиваю, заметив тень.

Я не одна.

Прямо напротив в костюме пудрового цвета и с идеально затянутым хвостом стоит Эмма. Стоит и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Саша? Что случилось?

Все! — хочу я закричать в ответ, но вместо этого икаю и срываюсь с места в карьер. Точнее, прямо в ее объятия — висну у Робертовны на шее, заливая дорогущую ткань горькими слезами.

Я уничтожена. Напрочь. Наповал. И все-таки историю не переписать. Пушкина убита подлой пулей Дантеса.

— Сашенька. — Эмма гладит меня по голове вот уже третий час, как мне кажется. Уложила в кровать, принесла чай с травами (а лучше б с коньяком), а теперь сидит на краю в уже помятом костюме и перебирает мои волосы. — Я понимаю, все понимаю.

Она не мучает меня вопросами и на том спасибо. Просто держит за руку, хотя явно заметила, что мы с Офелией не ночевали дома — это видно невооруженным глазом. И только сейчас, когда я почти успокоилась, тихонько шепчет мне:

— Карлсон?

— Вы все его так зовете? — гундосо усмехаюсь я.

Мой нос распух, уголки глаз щиплет, щеки и вовсе стерты от слез. А Эмма кивает мне.

— Он ведь живет на самом верху, вот все так и шутят. Мужчина в расцвете сил...

— Я думала, вы с ним на ножах, — кусая губы, бормочу я еле слышно.

— Да, но это у нас с ним по любви.

— А у него правда есть дети? — Я шмыгаю носом и тянусь за водой. От рыданий у меня жутко гудит голова.

— Я не знаю, — она качает головой, — но я много раз видела у него этих двоих. Девочку и мальчика. Очень красивые детки. Он с ними часто возится. Мы как-то даже скандалили, что он автокресла на парковке разложил и дорогу мне перегородил. А еще я помню, его мальчик велосипедом своим краску на заднем бампере моей «Ауди» отколол.

Я замираю. Так краска была отколота раньше? И он знал! Чертов обманщик.

— Мы тогда страшно поссорились. По версии Карлсона, я чуть ребенка его не задавила, а по моей — он за своим ребенком не следил. — Эмма неопределенно пожимает плечами. — Неприятная была ссора. Правда, потом он приходил мириться, и мы с ним вместе пили вино. Молча. На крыше.

Я себе даже представить этого не могу. Вернее могу, но на месте Эммы вижу себя.

— Тогда я решила, что это все-таки его дети. До этого думала, что просто сплетни.

Я киваю.

Значит, он в разводе? Или вообще не разводился? Может, просто в ссоре, и ждет ту самую журавлиху и воссоединения с журавлятами? Конечно сейчас ему дети другие не нужны, у него и своих валом! И вообще все у него хорошо, а я так — курица в курятнике.

Больно пиздец!

— Саш?

— А вы почему тут? — перебив Эмму, устало спрашиваю я.

Моя голова лежит на ее коленях, слезы и сопли пачкают ткань, но всем почему-то пофиг. Происходящее успокаивает, будто я дома у деда оказалась — только там мне бывало так хорошо.

— Да наметилось важное мероприятие через неделю. Мы очень долго ждали одобрения и внезапно получили. Вот я и сорвалась. Да и Милан надоел.

Милан надоел? Я глухо смеюсь и тут же покашливаю.

— Но я надеюсь, ты меня не бросишь? — вдруг говорит Робертовна.

— И зачем я вам? — от удивления даже заставив себя подняться, я сажусь в кровати и скрещиваю по-турецки ноги. Робертовна тоже.

Потом она делает жест рукой, мол, что-то вспомнила, и, медленно покачивая бедрами, идет в коридор. А возвращается уже с двумя бокалами и бутылкой.

— Я ведь купила просекко! Повод есть, так что открывай.

Она подбирает мечущуюся из угла в угол от недостатка внимания Фелю и плюхается обратно на кровать.

— Зачем-зачем, — ворчит под нос Эмма, — ты мне нужна. Я обещала, что ты работаешь до августа. Так и будет. Знаешь, я посмотрела на итальянских женщин, и у них у всех есть ассистентки. Не такие, как у меня в журнале, а просто милые девочки — с сумочкой, с собачкой, в костюмчике. Очень мне это понравилось, так что будешь моей ассистенткой.

Звучит безапелляционно, но я как-то и не собиралась возражать. Да хоть трубочистом. Только…

— А жить можно к деду вернусь?

Эмма смотрит на меня долгим печальным взглядом, и я думаю об их с дедом истории. Вот как никогда понимаю кого-то. Как же больно им, наверное, было!

В голове крутятся его слова… как там? Ртуть в легких? Сердце из груди?

Все так, именно так, деда.

— Не хочу его….

— Я поняла, — перебивает меня Эмма довольно жестко.

После мы чокаемся и пьем просекко — один бокал за другим. Эмма рассказывает совершенно скучные истории про показы, магазины, скидки и что-то там еще. То ли сезон сейчас модный, то ли не сезон — я не запоминаю, но ее болтовня успокаивает.

— Пошли-ка на смотровую. — Чуть подвыпившая Эмма тянет меня за руку, а я хмурюсь и сопротивляюсь.

— Как? На крышу?

— Не-ет! Пусть на крыше Карлсон живет, а мы… Погоди, а я что, ключи от смотровой тебе не оставила?

На мои мотания головой она закатывает глаза, а потом накручивает на голове какой-то тюрбан, осматривает меня и решает, что — дословно — «так дело не пойдет». Робертовна на моих глазах беспощадно потрошит чемодан и кидается в меня юбками, платьями, кофточками.

Мы закрепляем каждую примерку тонким «дзынь» и громко хохочем. Я то и дело кривляюсь, меняя странные наряды, а Эмма вечно хлопает в ладоши и восхищенно вздыхает. В итоге я остаюсь в красном шелковом платье, конверсах и с тюрбаном Эммы на голове. Она каким-то неведомым образом оказывается в моих рваных джинсах и дедовой футболке. Кстати, Робертовна в отличной форме. У нас даже размер примерно один, так что обмен проходит успешно.

Чтобы закончить образ, я плету Эмме две косички, пока она открывает очередную бутылку. Это странно и неожиданно, но рядом с ней я ощущаю такой подъем на душе, что я… да я, кажется, уже люблю просекко!

— Теперь куда? — спрашиваю я, размахивая бокалом, и пара капель падает на пол, а Феля тут же слизывает их.

Эмма достает связку ключей и ведет меня к вечно запертой двери, которую я считала кладовой.

Но-ни-хрена-ж-себе!

Да у меня челюсть отвисает, когда двери разъезжаются, и я понимаю, что жила в... десятой части квартиры? Ну, где-то так.

— Это что?

— Это моя половина, — скромно обзывает свои хоромы Эмма.

— А это… — Я оглядываюсь назад, откуда мы пришли.

— Это гостевая, мне так удобнее.

Ну конечно логично, что я не спала на кровати Эммы и не мылась в ее ванне! Правда, я об этом и подумать не могла. Только раз у меня мелькнула мысль, что гардероб у Робертовны хоть и большой по моим меркам, но для богатой модницы маловат.

— Когда Карлсон не продал мне квартиру сверху, я разобиделась, — пьяно поясняет Эмма и зовет меня кивком головы в свой дворец, — и купила три квартиры. Ту, где жила ты, эту и еще одну выше. В общем, в итоге я окружила его с трех сторон. — Она так мило хихикает, прикладываясь к бокалу. — Все это объединили в одну большую двухэтажную квартиру с оранжереей и выходом на смотровую и… вуаля! У меня нет крыши, но зато есть это.

Мы как раз выходим на красивую площадку. Вид тут скромнее (мне есть с чем сравнить, блин), зато отделка куда круче: пол обшит деревом, будто палуба корабля, повсюду стоят горшки с цветами, плетеные кресла и столики. Даже подвесные качели есть!

— Вау! — я не пытаюсь скрыть восторг. — А что у вас еще тут есть?

Я сама знаю, что глаза у меня горят. Потому что это и впрямь похоже на сказку про дворец и крестную фею.

— Сауна, спальня, еще одна гостевая, большой гардероб, моя, как я ее называю, обувная — святая святых! И… караоке.

— Кара... караоке? — не верю я своим ушам.

— Да, — торжественно кивает Эмма, а я мысленно потираю ладони.

— Ну вы же знаете. — Я поднимаю просекко, вроде как произнося тост с еще одной непочатой бутылкой в руках. — Что все всегда заканчивается в караоке?

Эмма громко хохочет, а спустя четверть часа мы уже поем «Тропикану-женщину» на два голоса. И мне реально легче. До утра мне почти хорошо.