Глава 19

Глава 19

Я не думала, что боюсь высоты ровно до этого момента. А теперь мы с Дантесом выходим на залитую сумерками площадку с видом на целый город, и у меня невольно сжимаются булки. Мама дорогая!

— Прыгай, — зовет Саша, потому что мы проникли на крышу не совсем уж правомерно и сейчас мне нужно сигануть на два метра вниз. Прямо к нему в объятия. Но у меня от одной мысли кружится голова.

— А может, не надо? Я-я… Здесь холодно, может, у тебя или у Робертовны поужинаем?

Я вру — да, гуляет ветер, но даже он греет. Здесь тепло и невыносимо красиво: горизонт подсвечивает розовым, и в голове сама собой вспоминается песня про малиновый закат. На небе уже вырисовывается силуэт луны, город постепенно заливают огни. Боже, я и правда скоро заговорю, как Пушкин, но здесь слишком красиво — аж зависаю немного.

Красиво и о-очень страшно. Я, кажется, никогда не была на такой высоте! Да, и самолетами не летала. Кстати о них, а самолет не снесет нас вместе с нашим ужином?

— Слабо? — ухмыляется Дантес снизу, и его ямочки на щеках с длиннющими ресницами соблазняют сильнее каменного пресса Момоа и острых скул Малфоя.

— Нет, — рычу я, а у самой ноги дрожат, и сердце бьется навылет.

Зажмурившись, я все-таки спрыгиваю, пока не передумала, а Саша ловит меня. Ловит и, удерживая на весу, целует. С ходу проникает языком в рот и делится сладким вкусом эклеров, которые я скормила ему в машине по дороге сюда. Даже сейчас вспоминаю и стону, потому что мужчина, который ест с твоих рук — это, оказывается, до жути сексуальное зрелище.

Почему же так хорошо? Почему именно с ним? Почему я не могла запасть на кого-то попроще, например, нашего охранника внизу? Ну и пофиг, что тому под пятьдесят и он седой, зато толпы фанаток разгонять не пришлось бы. Готовила бы ему оливье с котлетками на рафинированном масле и складывала каждый день с собой. А тут…

Тут такое не прокатит. Каждый миг как на пороховой бочке.

Тело от пары прикосновений воспламеняется и горит, будто побывало в жерле вулкана, будто его перемололо в пепел. Я продолжаю двигать губами, даже когда Дантес отстраняется от меня. Тянусь к нему — тот ухмыляется. Он берет меня за руку и ведет в состоянии аффекта вперед, к самому краю, еще и усаживается на парапет!

— Давай ко мне, тут невысоко падать. Этажом ниже смотровая площадка.

Он кивает за спину, а я бочком и мелкими шажками подхожу ближе, чтобы проверить. Парапет-то широкий, но внизу больше тридцати этажей! Как можно быть таким спокойным?

Я впиваюсь пальцами ему в плечи и чуть наклоняюсь вперед, а он… он, блин, пугает меня!

— Бу! — выдает и играет на ребрах щекотку, зато я в ответ ору так, что мой крик разносится эхом, наверное, по всему городу.

— Да как ты! Дурак! Я же! А-а!

Дантес, игнорируя мои вопли, перехватывает под коленками и сажает к себе как маленькую.

— Поедим, Саш? У меня на тебя и кровать грандиозные планы. — И такое что-то в его взгляде горячее проскакивает, что бабочки в животе тут же превращаются в мелких чертят с вилами.

Он прихватывает зубами кончик моего носа, и пожар внутри резко сменяется щемящей нежностью в груди. Ну что за контрасты? Что же он творит?

Уже через пару минут мы сидим напротив друг друга, а между нами лежат разложенные на бумажных пакетах блюда из «Бонжура». Тут и утка, которая мне в прошлый раз понравилась, и какие-то салаты новые, и десерт сладкий. Пока я достаю одноразовые приборы, Саша жонглирует пластиковыми стаканами, предназначенными явно не для вина. Я смотрю на темно-красную жидкость, которая льется из литровой бутылки, а попробовав, улыбаюсь — сидр. Вишневый.

— Конечно до того, что варит твой Кокос, далеко, но…

— Мне нравится. — Я киваю и, все еще с опаской поглядывая в сторону вечернего города, заливаю в себе половину «бокала».

Что? Это все нервы. Дантес и высота — слишком гремучая смесь.

— Твоя очередь.

— Что? — Я с трудом отрываюсь от сидра и смотрю на Сашу.

— Ну мы весь вечер говорили обо мне, а о тебе выяснили всего лишь, что ты трусиха и боишься высоты. — Не только высоты. Еще тебя. Что ты отпустишь, и я разобьюсь. — Расскажи что-нибудь о себе.

— Да я открытая книга, — улыбаюсь ему, кусая губы.

— А я не хочу читать, хочу слушать, — подбадривает он, — мне нравится твой голос.

Я краснею. Не от смущения, нет, скорее, закипаю от внутренних противоречий. Потому что очень хочу отпустить ситуацию и наслаждаться жизнью, но каждый раз будто бы обманываю себя. Когда чувствуешь всем открытым сердцем, тяжело смириться с мыслью, что твой тот самый любит другую.

— По-моему, я уже говорила, что бросила универ и собираюсь в кулинарный, — Дантес кивает, — родители, конечно, были в шоке. Они воспитали математика, сами были такими, даже учились в одной группе. Правда, ни больших денег, ни особого счастья им это не принесло. Но меня волновала только реакция деда, а тот сказал: хочешь быть поваром, значит, станешь им. И потащил на дачу. Бенз все выходные учил меня тартар готовить, чтобы я никого не отравила.

— Дед у тебя классный, — с тоской в голосе говорит Саша, и я понимаю, что он, должно быть, тоже скучает по своему. Он ведь так мало рассказывает о семье, но про деда — с любовью.

— Я, кстати, мечтаю попасть в «Бонжур» на стажировку. Для меня было шоком, когда ты привел меня полураздетую и ненакрашенную в это святое место. Мне казалось, я осквернила мечту о нем.

Да, я пытаюсь отвлечь Дантеса, чтобы он не ушел от меня глубоко в мысли, и вроде бы даже выходит. Улыбка снова прилипает к его лицу.

— Ты слишком хорошенькая, чтобы что-то осквернить присутствием.

— Сегодня день комплиментов? — дразню его в ответ. — Тогда у вас, товарищ сосед, очень красивый, — я опускаю взгляд на ширинку, — фасон джинсов.

Дантес смеется — заливисто, звонко и от души. Я выдыхаю, потому что гнетущая атмосфера развеивается, как будто и не было ее.

— Я помогу тебе.

— Что? — Опять попробуй расшифруй.

— Со стажировкой. В «Бонжуре».

— Еще чего, — я даже округляю глаза. Мне эти подачки для Иришек не нужны. — Не надо, я…

— Слушай, Саш, — резко прерывает меня он, — я просто замолвлю за тебя слово. Дальше дело за тобой. Я хорошо знаю шеф-повара и управляющую. — И почему я не удивлена? — Если ты выкинешь что-то такое, как у меня дома с рыбным соусом, тебя погонят взашей, даже несмотря на безграничную любовь ко мне.

— А почему ты не погнал меня туда? Взашей?

— Потому что это ты.

Чего?

Я застываю с приоткрытым ртом и не могу собрать буквы в слова. Бум — нокаут! А гад-Дантес вытирает уголок моего рта — опять я поела, как свинья?

— Ч-что… я?

— Потому что ты мне нравишься. Понравилась сразу.

Нет, этот день, вечер — а еще ночь впереди — точно вывернут меня наизнанку. Он решил окончательно меня добить?

Нравишься ты, а любит другую, — раздается противный шепот в голове.

— Ты все еще надеешься на крышесносный минет? — выдаю я уже смелее, и Дантес негромко смеется, качая головой. Мол, что с тебя взять — не ожидал другого. — И в телескоп наблюдал за мной, потому что я тебе нравлюсь?

Мне безумно приятно смаковать это слово: нрав-люсь. Я ему нравлюсь. Как же кайфово его повторять.

Саша в голос ржет.

— Так и думал, что ты успела засунуть везде свой нос.

— Ага, а ты сейчас скажешь, что звездочет?

— Нет, я вроде не врал тебе.

Ох, как это подкупает. Я даже выдохнуть забываю и в результате кашляю сидром в бездну.

Врать одно, а не договаривать — это…

Я шикаю на внутренний голос и отдаюсь чувствам, которые разрастаются в сердце. Мне уже конец. Там чертовы лианы опутали орган, как в джунглях. Не высвободиться от Дантеса. Уже нет.

— Парни прислали на день рождения. Я им на старте помогал.

Робин Гуд, блин!

— С телескопами?

— Нет, они рыболовный магазин открывали.

— А телескопы при чем?

Дантес пожимает плечами.

— Они уже и тостеры из Китая заказывали, и семечками пытались промышлять. Я ничему не удивляюсь.

Я тоже.

— Ненавижу рыбалку, — вспоминаю я чудо-походы с дедом и его бандой.

Эти неженки заставляли меня копать червяков и насаживать их на крючки! Видите ли, по их части была уха и настойки. О, и какова же была подлость, когда однажды они реально наловили рыбы, а я потом все это чистила. Вечером уже сама им активно подливала в стопки, только бы побросали удочки!

— Не стоит разбивать мне сердце, — я в каждой фразе Дантеса нахожу подтекст, — мы ходили на рыбалку с дедом по выходным. На левый берег, в самые заросли. Рыбалка для меня — это чистая любовь.

И бинго — я опять слышу другое.

— А ты, значит, веришь в нее? — спрашиваю Дантеса, а он притворно играет бровями, ожидая пояснений. — В любовь?

— А ты, значит, веришь в нее? — спрашиваю Дантеса, а он притворно играет бровями, ожидая пояснений. — В любовь?

— Конечно, — отвечает суперспокойно.

Я удивлена, и, видимо, это слишком заметно.

— А есть те, кто не верит? — нахмурившись, спрашивает он.

— Да полно, — я неопределенно машу рукой в сторону уже залитого огнями города под нами, — те же Иришки твои.

— Могу с уверенностью сказать, что как раз каждая из них верит. Побольше некоторых, — звучит с явным укором. — Да и остальные врут. Кто бы не хотел иметь человека, который будет твоим на все сто процентов? Чтобы и друзья, и любовники? Чтобы и в радости, и в горе?

О как. Меня прибивает его монолог. Слишком неожиданно услышать от него подобное. Я уже давно нарисовала образ сексуального злодея в голове, а у того внезапно оказалось сердце. И вот как с этим дальше быть?

— А те, кто говорит, что не верит в любовь, скорее всего, слишком гордые, чтобы признать, что когда-то им сделали очень больно.

— А тебе было больно? — вырывается у меня, прежде чем я соображаю, что не хочу знать ответ.

— Конечно. — Черт. — Но это не повод ставить на себе крест. Нужно…

Да, сейчас он скажет что-то про то, что нужно жить дальше.

— Жить дальше, — вторит голосу в моей голове Дантес. Он улыбается мне, а я… я уже почти готова разрыдаться от нахлынувших эмоций.

— Идеальный ты слишком, — я злюсь, и звучит это довольно раздраженно, но ему, кажется, все равно. — Еще скажи, что детей любишь.

— Люблю, — соглашается так легко, что у меня выворачивает внутренние органы. Именно так, не совсем красиво и неприятно. — Дети — цветы жизни.

Знаю, что мне всего лишь девятнадцать, но мысленно я ему уже родила. Двоих как минимум. И у пацана его глаза.

— А хочешь? Ну, детей? — продолжаю я, и он смотрит как-то настороженно.

— Надеюсь, ты все-таки на таблетках, потому что забот мне пока хватает, — Дантес наконец расслабленно улыбается, и я понимаю, как, должно быть, выглядел мой вопрос со стороны.

— Да, я… — Я прячу глаза, пытаюсь занять дергающиеся руки и что-то выдавить из себя. — На таблетках. Ага. Это… гипотетический вопрос.

— Тогда гипотетически хочу.

— А заботы какие у тебя? — внезапно поймав волну, я вдруг перехожу в наступление. Не хочу чувствовать растерянность. — Иришки твои? Или это наоборот — секс без забот?

Дантес впервые не улыбается мне в ответ, он ничем не выдает эмоций.

— Лезешь не в то болото, Пушкина.

Лезу. Даже без забродов. Уже тону, запутавшись в тине.

— Ты же наверняка все сама придумала в своей симпатичной голове, — произносит он, протяжно вздыхая, будто очень сильно устал. — Но если все еще хочешь знать, они просто скрашивают ожидание.

— Так ты, значит, ждешь, ищешь? Кого? Ту самую единственную?

— Письмо из Хогвартса, Пушкина! — смех Дантеса мне вены режет. — Единственную не ищут. Единственная…

— Сама тебя находит? — продолжаю за него и в тайне надеюсь, что он подтвердит, что добавит, мол, такие встречи непременно происходят в лифте.

— Мне кажется, что единственную ты всегда узнаешь и безо всяких поисков. Ты же с ней будто всю жизнь знаком.

Тут же невольно вспоминаются слова блондинки о том, что она знает Дантеса с детства или вроде того. И это больно.

— Тогда зачем Иришки? Если твоя… если она уже как бы есть…

Боже, как же тупо звучит! Я стараюсь взять себя в руки, но не уверена, что выходит. Ну почему он не сознается? Гад. Сказал бы уже: «Да, я люблю свою блондинку, а с тобой просто время провожу — чуть больше, чем с остальными». И дело с концом.

— И как ожидание? — Я даже изображаю что-то вроде снисходительной ухмылочки.

— Утомительно, на самом деле.

— Не знала, что трахаться днями и ночами — это так скучно. — Утони, Дантес, в моем сарказме, просто утони! И больше ни слова!

— Не скучно, я сказал, а утомительно, — он поправляет меня учительским тоном. — В какой-то момент все теряет смысл. Когда долго не срастается, пропадает желание подстраиваться под кого-то, заботиться. Ты просто берешь свое. Потому что дают.

Усмешка срывается с моих губ.

— И неужели ничего ни разу не ёкнуло?

— Ёкало. Но ничего не получалось, — добрались и до блондинки, походу, — или я не устраивал.

Как такое возможно?

— И ты так просто сдавался? А как же бороться за свое счастье?

Любить нужно до конца, бороться за любовь, а не маяться хренью, — звенят в голове слова деда. Все такие умники, но, кажется, никто не следует собственным советам.

— Глупо стучаться в закрытые двери. — Я прыскаю на слова Дантеса, и мне ни капли не стыдно. — Я не буду навязываться никому. Если оно «твое» и «для тебя», то никуда не денется. У меня одинаковые принципы для жизни и бизнеса.

Мое по-малолетски огромное сердце не устраивает Дантесов цинизм.

— Ты сказал «искал, ждал». Все в прошедшем времени. Неужели кого-то нашел?

Да, я открыто намекаю на себя, потому что дико, до дрожи хочу взаимности. Ну или хотя бы правды и откровенного: «Да, нашел, Машу. Проваливай!». Ожидание убивает меня.

— Может быть, но…

Ох уж эти но!

Если он сейчас ляпнет хоть что-нибудь о блондинке, я спрыгну на фиг. Или нет, я его сброшу! Точно!

— Не понимаю, что ей надо.

Да любой нужен ты! Даже блондинке, просто она дура и не сообразила еще.

— А если бы она, та… — я почти решаюсь на отчаянный шаг спросить Дантеса в лоб.

— Если бы да кабы, — возмущается он, а мне кажется, что я это где-то слышала, — хватит уже. Я живу настоящим моментом и тебе советую.

— Хм. — Может, не все потеряно, и у меня есть надежда? — Значит, воробей в руках? Не журавль в небе?

— Господи, этому столу больше не наливать. — Дантес снова тянет меня к себе, отставив полупустой стакан с третьей порцией сидра в сторону. — Какие воробьи и журавли, когда у меня тут курица на чужом «Ауди», красивой задницей разбомбившая мне фару?

Я вроде бы возмущенно отбиваюсь от его рук, но сама улыбаюсь, как дурочка. А стоит ему поймать мои губы, просто сдаюсь. Я так устала сопротивляться — сдаюсь и теряюсь в его взгляде, которым он будто бы что-то пытается донести до меня, но я слишком глупая и влюбленная, чтобы сейчас хоть что-то понять.

Я хочу его. Всего. И полностью. Хочу обглодать до костей, хочу зацеловать до остановки дыхания. И я свободно ведусь, когда он тянет меня забраться к нему на колени. Даже выгибаюсь, чтобы теснее, ближе, жестче.

— Что ты там говорила про крышесносные минеты? Как насчет одного?

— А ты уже наелся? — Киваю в сторону полных тарелок. — Силенок-то хватит выдержать?

— Я сейчас тебя съем! — он хрипит и набрасывается на мой рот с такой силой, что теперь боюсь задохнуться я сама.

Его пальцы цепляют края моей футболки и тянут вверх. Губы через пару мгновений обрушиваются на грудь — ласкают и тянут, целуют и больно щиплют нежную кожу.

— Снова без лифчика, — от его голоса вибрируют соски, — невыносимая.

Я запрокидываю голову, наслаждаясь каждой блаженной секундой. Пытаюсь сосчитать звезды, но на каждой второй сбиваюсь к чертям. Боги, что может быть лучше, чем это? Особенно с таким адреналином на высоте — я вроде бы и смирилась, но все равно щекочет нервы.

— К черту минеты. Малыш, привстань, — слышу я сквозь гул в голове.

— Что?

Дантес сам приподнимает меня за бедра одной рукой, а второй судорожно дергает молнию джинсов вниз. Божемой. Нет, это бо-же-мой. Да!

Я опускаюсь на его член без спроса, не подготовившись, и мы оба шипим. Плевать. Сцепив ноги у него за спиной, я крепко хватаюсь за его плечи и немного откидываюсь назад, чтобы глубже-точнее-смертоубийственней.

Он помогает мне двигаться, но я бы справилась и сама. Я на таком кураже, какого никогда не было. Я хочу его — целиком и полностью, без остатка. Я хочу быть его курицей, воробьем, кем угодно, лишь бы нужна была. Я хочу быть с ним.

— Хочу… с тобой… — бормочу я несвязно, но он будто бы понимает, кивает мне.

Мозг фиксирует каждую деталь: теплый ветер, запах дыма — откуда бы он ни взялся, сладкие губы Дантеса с привкусом вишни, его пальцы, раздирающие кожу на моей заднице. Все это уже так глубоко.

Я его уже не вытравлю из себя. Бесполезно пытаться. Не буду.

— Это… боже! — Мой язык заплетается, но в интонациях все чувства.

Дантес ускоряется, подмахивает моим движениям.

— Кончи для меня, — просит он.

Все для вас, товарищ Дантес.

И это снова происходит. Распад на атомы, а затем рождение сверхновой. И каждый, абсолютно каждый раз это сильнее, чем в прошлый. Если мощность оргазмов растет с моей любовью к нему, то скоро я должна буду просто взорваться к чертям собачьим. Ага, и вместо Саши Пушкиной останется всего лишь мокрое пятно на асфальте.

Зато счастливое пятно.

Дантес улыбается, даже не пытаясь выйти из меня. Мы так и сидим, соприкасаясь носами, тяжело дышим да улыбаемся.

Я ведь и правда счастлива. Сейчас, с ним.

— Слушай, ну ты, кажись, переписала историю.

— Ты о чем?

— Дантес повержен. Пушкиной.

До меня доходит с задержкой, но когда доходит, крыша взрывается моим смехом. Я смеюсь так, что сводит живот. Или это Дантес, член которого твердеет прямо во мне?

Ну, видимо, до секса в кровати мы сегодня не доживем.

Да и хрен с ней!