Глава 23

Глава 23

Когда мы идем по красной ковровой дорожке к «Бонжуру» под вспышками фотокамер, я с трудом верю в происходящее. Щипаю себя за локти, но не просыпаюсь, значит, это не сон? И как мое жалкое существование на тридцати пяти квадратах с дедом превратилось вот в это? Я не понимаю.

Кстати о нем. Поймав модно остриженный затылок в толпе, я спешу к ним с Эммой, пока тот придерживает дверь. Дед версии «два-ноль» держится молодцом. Со стороны может даже показаться, что он класть готов на весь местный пафос, но я слишком хорошо его знаю — пиздецки нервничает, как сказал бы сам. А еще глаз оторвать от Эммы не может. Мы с Офелией даже заглядываемся на этих двоих и одинаково склоняем головы набок.

— Ага, подруга. Может, и мы с тобой будем так счастливы? — Офелия тявкает в знак поддержки.

Не хотелось бы только ждать сорок лет.

В здании Эмма «со спутником» привлекают еще больше внимания. Все наперебой галдят и пытаются поговорить со звездой вечера и ее темной лошадкой, но она с достоинством проносит себя мимо простых смертных, которые тут же строят теории — я-то чуть позади иду и все слышу. Уже деда и в олигархи записали, и во владельцы какой-то крупной компании, о которой я — как и дед, уверена — ни разу не слышала.

— Вообще-то он из правительства, — утверждает какая-то модница в леопардовой накидке. Это разве не прошлый век? — Я точно видела его фотографии! Да, из самого аппарата президента.

Интересно, из какого такого аппарата? Самогонного? Вот дед поржет потом, когда я ему все это под пивко с фисташками расскажу.

Я прикрываюсь рукой от назойливых вспышек и тенью следую за парочкой «Твикс», но ноги сами и очень внезапно вдавливаются в пол и наливаются свинцом, не позволяя мне шагу ступить. Офелия суетится у меня в ногах, цепляется лапами за бисерную вышивку платья, а я глаз оторвать не могу от картины маслом: улыбающийся Дантес в черном смокинге, обернувшись несколько раз вокруг себя, ставит на ноги светловолосую девочку и опускается на колено, чтобы поправить бабочку мальчишке с надутыми щеками.

Дантес Оливия, Дантес Лев и… ага, та самая Кострова Мария в красном платье. Все в сборе, чтоб их, да такие милашки! Она еще Саше плечо так наглаживает, а он ей, скотина кобелиная, позволяет.

Блин!

Не хочу, но слезы моментально выступают на глазах. Из горла вырываются еще не рыдания, но какой-то полувсхлип. Я уже собираюсь попрощаться с макияжем, когда передо мной материализуется Робертовна и толкает нас с Офелией за широкую колонну.

— Сашенька, — зовет она меня, видит все и понимает без слов.

— А г-где… где дед? — Я пытаюсь дышать и держаться, но голос ломается, заикаюсь. И только крепкие объятия Эммы не дают мне разреветься.

— Отвлекающий маневр, — ухмыляется она, вздернув тонкую бровь вверх. — Послала его за шампанским, ему же ни к чему знать о наших коварных планах?

— К-каких? Планах?

— Эй, Арнольд! — Эмма зовет кого-то, размахивая руками, а я про себя даже чуточку смеюсь.

Ну смешно ведь? Сейчас подойдет тот парнишка с баклажановой головой из старого мультика, который обожал и показывал мне все детство дед? Или мини-Шварценеггер? Или…

— О, Арни, сынок! Как я рада тебя видеть! — заливает Робертовна, как соловей, а я офигеваю, потому что Арни, который подходит к нам, очень похож на красавчика Арми Хаммера в самых лучших его проекциях.

Он такой высокий, что мне приходится даже голову запрокинуть, чтобы лицезреть идеально зализанные волосы и выбритую будто бы под лупой бородку. У этого лощеного парня в туфлях из крокодиловой кожи определенно нет ничего общего с мультяшкой, которую я себе представила.

— Тебе нравится моя девочка? — спрашивает Робертовна его прямо в лицо.

Мы с Офелией переглядываемся, а у той в глазах явно светится вопрос, о ком из нас речь.

Эй-Арнольд осматривает меня бегло, кивает Эмме, и она тут же тянется, чтобы нашептать ему что-то на ушко. Так мило, лишь бы дед не увидел, а то драки нам не избежать.

— Вы поболтайте, а я Пушкина найду, вдруг заблудился. — Она загадочно улыбается и незаметно мне подмигивает. Осторожно прикладывается щекой, чтобы не оставить на лице след помады, и… уходит?

Что за?

— Значит, Саша, — выдает вместо приветствия тот самый Арни.

Он определенно хорош собой, да и голос не подвел — я прям слышу эти соблазнительные нотки. Только мои соски настроены на другого. Да и взгляд магнитит в противоположную сторону, чтоб его!

— Ну и что она тебе сказала? — Я не хочу тянуть кота за яйца, лучше сразу все выяснить.

Эй-Арнольд усмехается, кивает каким-то своим мыслям и, по всей видимости, решает тоже котов не мучить.

— Что ты безумно влюблена в какого-то хрена, — я удивляюсь, и он повторяет: — Да-да, Эмма сказала именно «хрена», видимо, серьезно парень провинился, и что нужно небольшое шоу. А это мы умеем.

Я еще раз оглядываю его прикид, складываю губы трубочкой и жмурю один глаз, как всегда делаю в тире, пялясь в прицел.

— Ты гей?

— Как нетолерантно звучите, Александра, — хмыкает тот под нос и ничуть не смущается, — нет, я не гей. Но на дворе двадцать первый век, а мне чуть за тридцать — я многое в этой жизни пробовал.

Он протягивает мне согнутую в локте руку, приглашая следовать за собой, но я все еще подозрительна. Я не уверена в этой идее. Как это будет выглядеть для Дантеса? Сначала с ним на крыше, теперь с каким-то парнем.

А он с любовью всей своей жизни и детьми.

А-а-а! Ладно. Цепляюсь за клетчатый пиджак Арни и делаю неуверенный шаг вперед.

— А ты зачем помогаешь Эмме?

— Я ее вечный должник, — отвечает, и меня радует, что он идет не через всю толпу, а чуть в стороне, где посвободнее и меньше глаз. — Ну и твое платье хорошо сочетается с моим костюмом, на фотографиях в журнале будем отлично смотреться.

Я улыбаюсь той самой улыбкой, которая говорит «повтори еще разок, что ты не гей», но, кажется, Эй-Арнольду правда все равно на мое мнение.

— И откуда вы знакомы?

— Я совладелец журнала.

— О как, — фыркаю я. — Еще один акционер.

— Еще один?

— Везет мне на них, — почти злостно рычу я, заметив, что остановились мы у столика рядом с Эммой и дедом. Прямо напротив которого сидит чертово счастливое семейство Дантесов.

Перфекто, блин.

— Так тот самый хрен — это Дантес? — спрашивает вдруг Эй-Арнольд, наверное, заметив, как я пристально пялюсь. Офелия тявкает, а я от одного упоминания имени «этого хрена» пропускаю вдох.

Ну какой же он красивый! Глаза издалека голубым отливают, губы так и манят меня, а эта бабочка… Боги, я бы сорвала эту бабочку в первую очередь. Зубами.

— А?

— Ну тогда я на все сто процентов в деле.

— Чего?

— Были у нас с ним споры.

И только проследив его взгляд, я понимаю, что он смотрит на Машку-блондинку. Горящими, мать его, глазами!

— И что вы все в ней находите? — бурчу я под нос, как раз когда нас перехватывает Эмма и пускает с поцелуями по кругу.

Кажется, тут все напрочь забыли, что мы не во Франции — это я о поцелуях. А у Робертовны слишком много друзей и знакомых — в этом мы с дедом, только переглянувшись, сходимся.

— Ой, а что это за прелестница в «Валентино»? — ахнув и закатив глаза, спрашивает мадам в шляпе.

— Ее Александрой зовут, а не Валентиной, — возмущается дед, и Эмма откровенно ржет, наплевав на великосветские манеры, но высший свет делает всё за моего старика.

Слышу бормотание:

— Александр Маккуин? Разве... хотя ему виднее, вы слышали, он совладелец того шоу-рума...

И дальше болтовня в которой мелькает в какой-то момент “Дрис Ван Нотен” и у деда практически случается припадок.

— Это Александра Сергеевна Пушкина, прошу любить и жаловать. Моя протеже. — Она указывает ладонью в мою сторону, и я вижу в ее глазах неподдельную симпатию. И чем только заслужила? — И ее спутник. Ну, думаю, моего племянника никому представлять не надо.

Племянника?

Эмма хихикает уже под стать высокой моде, а я в один миг вытягиваюсь струной. Помните, что у меня в лифчике радары? Так вот сейчас они вопят о вторжении!

— Спутник, значит? — невежливо вмешивается в разговор Дантес, предательски подкравшись сзади.

Я даже не успеваю подготовиться!

— Да, я ее спутник, — тут же подключается Эй-Арнольд и протягивает руку, которую Дантес демонстративно не жмет.

Спутник же быстро ориентируется и с хитрой ухмылкой опускает бесхозную руку на мое обнаженное плечо. Супер!

Реакция зрителя неподражаемая — Дантес сжирает нас глазами.

А что хотел? Меня злит он. Меня злит его поведение. Меня злит его беспечность. И вообще нафига он к нам подошел? Там вон дети его руками жрут с тарелок, пусть им сопли вытирает!

— Саш, можно тебя на минуту? — спрашивает вдруг он и гораздо тише, интимнее, чем все говорят, и от его такого тона у меня сердце обливается кровью.

Вот как, просто скажите, как можно быть таким мудаком, чтобы звучать так искренне до дрожи? Будто и правда скучал.

Ненавижу.

— Мне кажется, вы меня с кем-то путаете, — вырывая с мясом собственное сердце, заявляю я. Отвернувшись, прячу то в маленькую сумочку, потому что оно мне, скорее всего, еще долго не понадобится. Может, даже лет сорок.

Ну что не так, дед? — одними глазами стреляю в ответ на его хмурые брови. Не понимаю осуждения, с которым тот на меня смотрит.

Я оборачиваюсь к Эй-Арнольду и доигрываю партию: поправляю его галстук, треплю за щечку и забираюсь к нему под локоть.

— Пойдем, милый? — от сладости моего голоса у окружающих определенно должны слипнуться задницы.

Но я, забив на всех, сбегаю прямо с собственного бенефиса под скрип Дантесовых зубов.

Пристроив Офелию к собачьему столу (и да, здесь нет отдельного стола для детей, а для модных псин есть), где за ней и ее тявкающими подружками присматривает специальный человек, я возвращаюсь к «спутнику», который внимательно за мной наблюдает.

— Ауч, — произносит тот.

— Чего? — Я сама вежливость.

— Это было жестко даже для меня.

Если он про Дантеса, то я ничего не хочу слышать. Сама подыхаю, вспомнив его взгляд напоследок. Мстительница из меня никакая, конечно.

— Блин, это и правда «Шанель»? — очень даже специально перевожу я тему на дрожащую, как будто после перепоя, чихуахуа в модной куртенке.

— Это не паль, — выдает Эй-Арнольд, а я мысленно ставлю еще одну галочку в табличку под названием «гей-не гей».

— Мне нужен допинг, — бросаю я, догадавшись, что может помочь расслабиться.

Поймав пролетающего мимо официанта с подносом, я беру в обе руки бокалы с шампанским и делаю знак, чтобы тот задержался еще.

Один — пузырьки щекочут рот и горло.

Два — в груди разливается тепло.

Я ставлю пустые бокалы обратно и хватаю третий, чтобы залпом…

— Эй-эй, — мой спутник вырывает его у меня из рук, а я недовольно топаю и раздуваю ноздри, — но-но! Эмма не обрадуется, если ты заблюешь здесь все. Пойдем.

Он протягивает руку, а я демонстративно складываю свои на груди.

— Куда?

— На танцпол. — Противный Арни кивает в сторону полупустой площадки, на которой под живую музыку чинно-благородно покачиваются светские парочки. — Кажется, тебе нужно было заставить кого-то ревновать, а не наблюдать, как ты напиваешься с грустной миной, чтобы потом свалиться лицом в торт.

Повернув голову к тому самому торту из пяти ярусов, я хихикаю под нос, ярко представив это. Для меня ведь почти нормально, подпив, запутаться в ногах и что-нибудь разгромить.

Я вкладываю руку в ладонь Эй-Арнольда, и мы правда танцуем с ним под джазовую версию «Сии» про ее качающуюся люстру.

Качающаяся люстра… Почему даже сейчас я думаю о Дантесе? Почему все мысли сходятся на нем? Зачем снова ищу его в толпе? И конечно же нахожу, а он… Арни закрывает широкой спиной весь обзор, и я заставляю его сделать круг быстрее, чтобы исподтишка наблюдать, как Дантес довольно эмоционально ссорится со своей зазнобой.

Машка-блондинка возмущается, разводит руками, тычет куда-то — в нашу или нет сторону, непонятно. И еще один круг, Арнольд.

— Я могу постоять на месте, пока ты их рассмотришь, — говорит тот негромко, на что я закатываю глаза и продолжаю наши покачивающиеся движения в обычном ритме.

На следующем обороте я уже нахожу Дантеса с опущенной головой. Он держит руки в карманах и выглядит, как… как побитый Шурик-носорог. У меня сердце сжимается, я с трудом сглатываю вставший в горле ком и наблюдаю, как его журавль что-то без остановки высказывает ему с пеной у рта. Истеричка.

А вот после пятого круга Дантес, опершись задницей на стол, стоит уже один и пялится на меня — тут без сомнения, я легко читаю ярость в его глазах. Аж сжимаюсь вся, прячу голову на плече у Арнольда, но меня и это не спасает.

— Он смотрит, — шепчет Арни, когда я теряю обзор. — У него рожа, будто сейчас мне шею свернет.

Или мне.

Дантес не отрывает взгляда и шестой, и седьмой круг.

— Ты боишься? — уточняю я.

— Этого? Нет. Его скрутят быстрее, чем он на меня замахнется. Ма очень серьезно подходит к вопросу безопасности на подобных мероприятиях.

Ма? Так это тот самый мальчишка, которого она растила со своим Алексеем?

Я киваю, а вот на девятом круге откровенно злюсь. Уже люди поглядывают и шепчутся из-за его пристального внимания, что он тут устроил? Не боится репутацию подпортить, папаша?

На десятом я не выдерживаю и, в очередной раз встретившись с ним глазами, показываю средний палец. Щелк! Ага, как раз когда нас с Арнольдом снимает какой-то папарацци. Зашибись будет снимочек.

Правда, пострадать по этому поводу я не успеваю, так как замечаю, что Дантес отталкивается от стола и идет. Быстрый, очень быстрый круг — извини, Арни. И идет он… к нам? Твою ж…

— Задержи его, — шепчу я ничего не понимающему Эй-Арнольду и бросаюсь в бега.

— Александр Николаевич, — слышу я у себя за спиной вежливый тон «спутника».

— В жопу пошел. — А вот это мой Дантес, узнаю.

Черт. Нет, это че-ерт!

Глаза мечутся по сторонам в поисках спасения. Я не готова говорить с ним, мне нельзя — я попросту сдамся ему. Ага, где-нибудь в ближайшей подсобке. Надо бежать. Движение — это жизнь. Я бегу по направлению к уборным, собираясь скрыться в одной из кабинок, но…

Черт!

Здесь целая очередь будто за молоком, только пописать!

А Дантес наступает.

Я замечаю, как в конце узкого коридора открывается одна из дверей и несусь к ней, расталкивая алкогольвиц локтями.

— Извините, дамы, — одну тычу в бок, другую в живот, — извините, меня тошнит! И диарея у меня! Авария, все вместе! А еще я беременна!

Я едва успеваю отшвырнуть в сторону девчонку, покушающуюся на освободившийся туалет, и, запрыгнув внутрь, запираю за собой дверь. В самый последний миг встречаю блеснувший в ярком свете софитов уничтожающий взгляд синих глаз.

Это плохо, очень плохо!

Нужно подумать, нужно срочно что-то придумать!

Я тяжело дышу, облокотившись на раковину, и с удивлением отмечаю, что макияж мне сделали и правда суперстойкий. Да и подмышки намазали какой-то волшебной хренью, если они выдержали такой спринт, а на платье не осталось никаких пятен.

Не отвлекайся! Думай, блин, Алекс! Думай!

Думать мешает громкий — и нетерпеливый — стук.

Боже, боже, боже…

Я выдыхаю и, приоткрыв дверь ровно на пару сантиметров, выглядываю в щелку.

— Ну имей совесть! — Слава богу, это не Дантес.

— Тш-ш, — шикаю я резко на девчонку, которую обогнала на финишной прямой. — Мне нужна твоя помощь.

Та явно собирается меня послать, высказав пару ласковых, но я успеваю ляпнуть что-то вроде «умоляю», и она, видимо, читает по моему лицу, что я по-настоящему встряла.

— Говори, — цокает.

— Там стоит парень? Высокий брюнет такой?

— Ты про Дантеса, что ли?

Ну, конечно, его все знают.

— Ага, про него. Он меня поджидает. Отвлеки его.

— И каким образом ты хочешь, чтобы я это сделала?

— Не знаю, подножку поставь, грудь покажи.

Та усмехается.

— А что так? — спрашивает, и в глазах такая яркая жажда сплетен горит.

— Он… он заразил меня… ну, этим… — пытаюсь я сориентироваться на ходу, но все извилины разом отказывают.

— Беременностью? — подхватывает та, видимо, вспомнив мои слова. — Ты беременна от Дантеса? — она повышает голос.

— Тише ты! Да, и мне нужно сбежать незаметно. Он… он хочет посадить меня под замок и забрать ребенка!

Девчонка вскидывает брови и расширяет глаза.

Слухи, слухи… Утони в дерьме, Дантес!

— Отвлеки его на пару секунд. Пожалуйста! Мне хватит.

— Ладно, — наконец сдается уже-почти-моя-подружка.

Она выпрямляет спину и цепляет улыбку на лицо, я же прячусь обратно и подслушиваю.

— Саша, привет! Давно не виделись! — восклицает та и, когда я высовываю голову из кабинки, набрасывается на него с объятиями, разворачивая ко мне спиной. Глазами показывает, чтобы я бежала.

— И еще бы столько не виделись, Жан, — как-то устало звучит голос Дантеса, и я его жалею, блин. Ну почему не могу иначе? — Слушай, я занят, иди, куда шла. Я тебе в прошлый раз все сказал, денег не будет — затея гнилая.

Я со старта топлю двести двадцать. Только ползком почти, чтобы спрятаться за очередью обсыкающихся дам. На углу выпрямляюсь, поймав удивленный взгляд мимо проходящего мужчины, и делаю шаг-два-три…

— Пушкина, стоять!

Нет-нет-нет, педаль в пол и бегом вперед.

Я затылком чувствую, что Дантес дышит мне в спину. Лавирую между гостями и стараюсь не зашибить официантов с подносами. По пути даже, кажется, прокалываю кому-то ногу каблуком, но не могу остановиться и проверить — мудак все ближе. Как? Вот как?

Я уже почти ощущаю его прикосновения на запястье, когда резко сворачиваю, взбегаю по лестнице наверх и застываю. Ага, на сцене. Такая театральная пауза прям: все на меня смотрят, и даже ведущий замолк.

Приехали, блин.

Расправив плечи, чтобы казаться хоть немного увереннее, я откидываю волосы назад, выхожу на середину помоста и забираю себе микрофон.

— Э-э, — первое, что я произношу на весь зал.

Звук фонит, и на мгновение всех оглушают помехи. Ведущий покашливает, потому что я матерюсь. Гости пялятся на меня и чего-то ждут.

— Давай, жги! — медленно хлопая в ладоши, кричит Эй-Арнольд из толпы.

А Дантес замер прямо перед сценой внизу, но я не смотрю, не смотрю, не смотрю на него!

— Я-я… хочу поздравить Эмму Робертовну с организацией такого грандиозного события!

Какого, блять?

Щурюсь и пытаюсь разглядеть, что написано на плакатах, но меня слепят огни. Благотворительный… что? Я вроде даже помню, что там и к чему, но явно не выговорю череду английских слов: фэшн, хуешн, профешн, что еще?

— Да, я-я…

— А где Эмма? — доносится из зала.

— Да, где виновница торжества?

— Эмма, выходи!

Собственно, именно под этот галдеж Робертовна с дедом и заваливаются с балкона. Камеры выводят их крупным планом на экраны, и, уверена, всем становится ясно, чем эти двое занимались, спрятавшись от посторонних глаз. Да у деда весь рот в красной помаде, как будто он минутой назад кого-то живьем сожрал!

— В общем, с праздником всех! Ю-ху! — выдаю я в микрофон, хотя меня уже никто не слушает, и, улучив момент, сваливаю по-тихому. Дантес как раз отвлечен фееричным появлением новоиспеченной парочки.

Извините, Эмма и дед.

Я сбегаю по ступенькам, не замечая пола под ногами. Я так рада за этих двоих, что мне грустно — пиздецки грустно. Заметив, как Арнольд размахивает руками, я вытираю все же вырвавшиеся на волю слезы и выстраиваю к нему маршрут — через три человека сверну налево и…

Я очень быстро обо всем забываю, когда меня тараном сбивают с намеченного пути, силком утаскивают в сторону, а затем толкают в какую-то дверь, и я оказываюсь… на кухне?

Уже догадываюсь, что меня ждет, но специально медленно, растягивая колючее удовольствие, поворачиваю голову к тому, кто тенью возвышается надо мной.

— Какого хера, Саша?

Сначала я вижу его перекошенный — боже, какой он сладкий на вкус — рот. Затем пришедшие в беспорядок — как же мне нравилось зарываться в них пальцами — волосы. И наконец глаза, по которым я так скучала — больше всего по ним. А затем приходит осознание, кто стоит рядом, и я сполна ощущаю его желание убивать.

— Какого хера я бегаю за тобой, как щенок? Да я ни с одной бабой так не ебался, как с тобой!

Я тоже ни с кем так не…

Или он не про секс?

— Так и зачем бегаешь? — мертвецки спокойным голосом выдаю я, чему удивляется не только он. Из меня будто все силы разом выкачали.

— Сначала ты заливаешь мне, что надо бороться за любовь, потом исчезаешь, не сказав ни слова. Что-то не сходится, не считаешь?

— Ты договорил? Можно мне теперь уйти? Меня жду…

— Нет.

Я шагаю вперед, но Дантес впивается пальцами в мою руку, разворачивает к себе. Его щеки пылают, глаза горят. Он вообще весь взъерошенный какой-то, будто городской сумасшедший, только сбежавший из психушки.

— Что ты делаешь? — с моих губ срывается шепот.

— Борюсь.

Меня скручивает от его громких слов.

— Вали к своей Машеньке.

— Чего? — Он даже отпускает меня, округляя глаза.

— И к детям.

Дантес хмурит брови и отступает на шаг.

— А они здесь при… — Он вроде бы и ругается, но потом его вдруг, судя по всему, осеняет. — Да ладно, блять, Пушкина! В этом все дело?

Да ладно?

Блять?

Пушкина?

На смену апатии ко мне очень внезапно приходит другая стадия — гнев. Я закипаю за пару секунд и сжимаю кулаки.

— Ненавижу тебя! — ору я что есть сил и швыряю в Дантеса первое, что попадается под руку.

О, тарелку с профитролями. Как жаль, что я их не попробую. Или не жаль.