Глава 24

Глава 24

— Ты с ума сошла? Пушкина, мать твою, остановись! — орет во все горло Дантес.

— Ни за что! Подлец! У тебя было столько возможностей мне признаться! Я что, по-твоему, тупая и ни о чем не догадалась бы?

— Что ты...

— Хотя да, я реально тупая, если повелась на это… — Я нервно тычу в его сторону. — Я же для тебя просто малолетка с ватой в башке, да? Ненавижу тебя, ненавижу тебя, ненавижу!

Под руку попадают салаты. Я с силой швыряю в обороняющегося сковородой Дантеса рукколой, помидорами. Огромный огурец почти прилетает ему в голову, но Дантес выставляет умелый блок, и тот отскакивает в ошалевшего су-шефа, который уже даже не пытается остановить вакханалию.

— Да пошла ты в задницу! — кричит мудак мне в ответ, и на платье от «Валентино» или кого-то там еще приземляется нечто подозрительно напоминающее оливье. — Словами через рот вообще не умеешь говорить?

— А ты не знал, что курицы не говорят?

Я замахиваюсь получше и рассчитываю траекторию броска так, чтобы кусок приготовленного для римской пиццы теста разукрасил идеально черный пиджак Дантеса. Только вот придирок приседает в самый нужный момент, и в следующую секунду я вижу, как по алому шелку платья Маши Костровой расползается мучной монстр.

— Ой, — выдает Маша, замершая в дверях кухни.

— Ой, — шепчу я и отступаю по краю стола дальше и дальше.

— Мама! Мама! — кричат двое из ларца. Они тянут с платья куски теста и тут же едят его. — И мы хотим бросаться! — вопят идеальные маленькие голубоглазые Дантесы, уже с ног до головы перепачканные в муке, и загребают с тележки рядом тертую морковь, сыр и зелень.

Официантки прячутся, шеф в ужасе ревет — я его понимаю, мне тоже больно смотреть, как громят кухню, но…

— Дети, хватит! — Маша ловит маленьких исчадий ада, которые уже дьявольски хохочут, и отбирает у них оружие. — Что тут происходит?

Она смотрит на нас выпученными глазами, переводит взгляд с меня на Дантеса и обратно.

— У любовничка своего спроси, — рычу я и, схватив первый попавшийся бокал, остужаю пыл глотком… Видимо, это белое вино, приготовленное для какого-то соуса.

Я выпиваю еще и морщусь — слишком сухо и вязко.

— У кого? Ты про… Боже! — Щеки Маши вспыхивают красным, она даже выпускает извивающуюся в ее руках Оливию, которая как раз пихает за шиворот Льву ледяную креветку. — Да мы... Саш! — она обращается к Дантесу. — Ну скажи что-нибудь! Это ведь не то, что ты...

Не то, что я подумала? И почему же?

Я уже совсем ничего не понимаю, но смотреть на эти их переглядки мне попросту больно. Поссорились голубки? Дантес ее к кому-то возревновал? Ну ок, совет им да любовь! Пусть быстро мирятся, клянутся в вечной любви и женятся, блин, уже.

— И слушать не хочу, — рычит он.

— Да ты… Боже, ты и сам хорош! — вопит Машка, как резаная. — Глупый. Нерешительный. Идиот!

Эта светская леди ругается, конечно, как пятилетка, но потом ей все-таки удается меня удивить, когда та хватает тарелку — кажется, брусничного — соуса и одним широким взмахов выливает на Дантеса с мстительным выражением лица.

Неужели это ревность? Неужели ревнует ко мне и злится? Или что? Бесит, что я не понимаю, какие у них там терки, а еще бесит, что мне это чертовски интересно.

— Маша! — рявкает Дантес.

— Саша! — пищит она в ответ.

— Вашу мать! — вопит впорхнувшая фурией Эмма. — Вы что тут устроили?

— Эм-ма, я все объяс... — заикаясь, начинаю я, но Дантес в два прыжка оказывается рядом со мной и не дает договорить.

— Нет уж! Сперва ты должна объяснить мне! — Он сжимает мое запястье, дергает на себя и крепко вцепляется в подбородок. — Что. Ты. Несешь?

Я бесполезно вырываюсь из его хватких пальцев, а когда не выходит, отворачиваю голову в сторону — только бы не смотреть в его глаза, а они сейчас почти синие от злости.

— Не собираюсь я тебе ничего объяснять, — тихо возмущаюсь я под нос и тут же сама себе противоречу: — Ты же, блин, как собака на сене! Любишь одну, спишь с другой. Пришел сюда с этой своей, а бегаешь за мной! Зачем? Что тебе от меня надо? Мне... мне больно между прочим, идиот! Ты думаешь, я бесчувственная? Думаешь, у меня сердца нет? Гордости? Думаешь, я соглашусь быть запасным аэродромом? Да ни за что! — Я пихаю его изо всех сил в грудь, но тот стоит горой. — Ты же знаешь, что такое любовь, почему тогда не отстанешь от меня?

— Потому и не отстану, — слишком тихо, как-то даже интимно произносит Дантес.

— Ну конечно! Слышали мы уже эту песню! — Я снова пытаюсь вывернуться из его рук, но он не отпускает.

— Саша, что ты творишь? — всплеснув руками, восклицает его барышня.

— И правда! Постеснялся хотя бы перед детьми! И любви своей журавлиной!

— Ты дура? — весь раздуваясь от злости, рычит он. — Да с чего ты взяла, что...

— Что?

— Маша, уведи детей, — холодно велит мудак.

Именно велит, повелевает. Хренов король! Только Маша его сопротивляется — скрещивает руки на груди и встает в позу.

— Ну уж нет! Если я сейчас уйду, ты опять все испортишь.

— Слышал? Не оставляют тебя без присмот...

Я договариваю мычание в руку, которой Дантес затыкает мне рот.

— Маша, не испорчу. Я все ей скажу, потом поговорим. Иди.

Она переминается с ноги на ногу. Видимо, боится оставлять папашу ее ангелочков наедине с потенциальным запасным аэродромом.

Я все ей скажу, потом поговорим! — снова слышу в голове и ясно представляю в голове, как меня сейчас по-быстрому бросят и пойдут налаживать личную жизнь уже без помех.

Что, Пушкина? Ты же хотела все выяснить? Так валяй!

Маша фыркает, берет грязных близнецов за руки и тянет на выход. Эмма вздыхает, говорит что-то шефу на ухо и покидает кухню вместе с перепуганными официантами. А я подбираюсь вся. Я готова. Почти.

Мы с Дантесом тяжело дышим друг напротив друга, и я все еще не решаюсь поднять на него взгляд. Будто Робертовна с Машей и журавлятами унесли мою смелость с собой.

Я уже не хочу драк, не хочу никаких разбирательств. Хочу просто сесть на пол и свернуться клубком.

Хочу, чтобы Дантес ушел.

— Посмотри на меня, — тихо просит он.

— Нет.

— Почему?

— Я тогда скорее всего захочу тебя целовать.

— Так целуй. — В его голосе спрятана тень улыбки, но я не хочу, не хочу, не хочу это видеть и слышать!

Вот зачем он так? Ему меня совсем не жалко? Он же знает, понимает, что невидимые нити между нами гудят, как корабельные канаты в шторм, что меня тянет к нему с такой силой, что лопаются внутренности от перенапряжения.

— Дантес, давай уже со всем покончим, а? — Вздохнув легкими, полными отчаяния, я-таки смотрю на него и обнаруживаю, что все это время он внимательно меня изучал.

Изучает.

Дантес поднимает руки, касается моего лица. Он гладит мои скулы и даже мрачно улыбается мне.

— С чем кончать будем?

— С этими мучениями, — со слезами в глазах, произношу я. —Ты ведь любишь ее, да?

— Кого?

— Машу.

— Люблю.

Сука!

Я знаю, что сама спросила, но у меня внутри все обрывается от одного его слова. Глаза режет, из них прямо-таки бурным потоком начинают лить слезы — макияжу точно хана. Я ломаюсь, меня ломает, и мгновенно забивается нос, потому что это такие рыдания, какие случаются от силы пару раз за всю жизнь.

Да я волком вою.

Дантес хмурится, отстраняется, начинает быстро вытирать мои щеки и целует их по очереди.

— Эй, эй, тише ты. Тише, блин!

— Ты любишь ее...

— Конечно люблю, — возмущается он, будто это очевидная вещь.

— Тогда зачем тебе я? — кричу я, в отчаянии срывая голос, и пихаю в плечо.

Почему он такой тупица?

— Ну как же зачем. Чтобы любила, — Дантес целует меня в правую щеку, — кормила, — целует в левую, — и никогда не отпускала.

Что, блин? Он хочет стать султаном, мать его?

— Ты же хотела, чтобы я был твой? Или что ты там мне шептала?

Хочу. Тебя. Себе.

Я ведь и сейчас хочу, а он улыбается с обезоруживающей нежностью, и меня трясет. От его тупого дегенеративного бреда.

— Значит, хочешь, чтобы я тебя любила, а сам будешь любить ее?

Мой мозг сейчас взорвется!

— Да. Так и будет, представь. — Его Мудачество вернулось и тихо смеется надо мной. — Ты деда любишь?

— Чего?

А вот это неожиданный поворот.

— Ну, блин, деда своего любишь?

— Люблю.

— Больше жизни?

— Да.

— А меня?

— Чего?

— Меня любишь? — спрашивает он в лоб и играет бровями. — Да не выделывайся, Пушкина, давай правду.

— Люблю, — сдавленно шепчу я и на душе даже легче становится.

Я это сделала. Сказала ему. А теперь могу его этим словом до синяков исколотить.

— И одно другому не мешает? — придурок продолжает нести ерунду.

— Не мешает конечно, он же мой дед!

— Вот и мне ничего не мешает любить Машу и тебя.

Я хватаю ртом воздух и начинаю скулить. Прижав руки к щекам, я опускаюсь на корточки и сажусь на пол, прямо в какую-то жижу типа брусничного соуса.

— Ты чего? — недоумевает Дантес.

— Так не должно бы-ы-ыть, — завываю я. — Я хочу, чтобы ты только меня лю-лю-люби-и-ил!

Все, привет истерика.

— А у вас там дети... се-семья... Я-я не хочу...

— Саш, давай еще раз. Ты тупишь, — беспощадно перебивает меня Дантес. Усевшись прямо напротив, он достает что-то из моих волос — это руккола — и пихает ее себе в рот. Медленно жует, думает о чем-то, глядя в потолок, а потом продолжает: — У тебя есть сестра. Соня, кажется. Ты Соню любишь?

— Люблю.

— А меня?

— И тебя.

— Вот и я Машу люблю.

— Но Соня моя сестра! — ору я на него.

— А Маша — моя! — орет он в ответ.

Что?

Я икаю. Раз, другой. Хмурюсь. Отворачиваюсь на звук и вижу крадущуюся к нам ту самую Машу. Она подбирает со стола мобильный и тянет руки вверх в извиняющемся жесте.

— Простите-продолжайте. Я просто телефон забыла. Саня, — она показывает ему двумя пальцами класс, — как закончите здесь, приходите.

— Чего? — Я опять смотрю на Дантеса и ни черта не въезжаю.

— Опять не поняла. — Он обреченно утыкается лицом в ладони. — Господи, какая ж ты тугая. Как мы жить-то с тобой дальше будем?

Жить? Дальше? Мы будем?

— Честное слово, никогда не встречал человека, который бы с таким энтузиазмом выдумывал черти что и потом сам же на это обижался.

— Я не понимаю… — бормочу уже совсем растерянно, потому что смысл все-таки начинает потихоньку доходить.

— Я и не сомневался. Смотри, — он выдыхает, но уже бодрее, — у меня было много женщин.

Я закатываю глаза, а он рычит.

— Не перебивай! — Его палец угрожающе мелькает перед носом. — У меня было много женщин, но на всех этих женщин у меня стоял только член. А на тебя встает сердце, сечешь?

Я уже вроде как секу, но прилив адреналина все еще шарашит в разные стороны, так что просто киваю.

— Я когда тебя вижу, — он говорит со мной медленно, как с умственно-отсталой, — у меня вот тут екает, — и тычет себя в грудь. — А вот тут все в узел скручивает, — теперь в живот, — и это не гастрит и не кишечные колики.

Я киваю еще раз, готовая слушать и слушать, пусть только продолжает.

— Когда ты на моей кухне танцуешь, я не просто хочу тебя, я умиляюсь. Умиляюсь, блять! А когда вижу тебя утром спящей в моей кровати, не хочу, чтобы ты уходила. Никогда. Поняла? Кивни, если поняла.

Киваю и против воли начинаю опять рыдать и смеяться.

— Ты гребаная единственная, смекаешь?

— Как ты… как п-п-понял?

— Вот молчала же, и все было хорошо, — усмехается он, стукнув себя по лбу. — Я тебе говорил, дурочка. Когда встретишь ту самую, все поймешь. Ее не ищут, баб не перебирают, среди них той самой не будет. Единственная — это когда вот так... Это когда ты.

Дантес гладит мои щеки, убирает прилипшие волосы с лица. Я еще плачу, но даже сквозь слезы вижу в его взгляде какое-то обожание. Черт возьми, я ведь и раньше его видела! Почему не придавала значения?

— А я думала… — вытираю слезы и вздыхаю. — Я думала, у тебя дети... Маша сказала, что, когда забеременела, твой отец был п-против...

— И все это ты узнала за две поездки в лифте? Ну вы, блин, даете, — усмехается Дантес. — Конечно мой отец был против, он еще тот тип. Маша — дочь мамы от первого брака. Он хоть и воспитывал Машку с двухмесячного возраста, но отцом ей так и не стал. Да он рвал и метал, когда она без мужика собралась двойню рожать. Хрен этот ее, Костров, так и не женился на ней до рождения детей — они остались Дантесами. Потом Машка с этим придурком все-таки зарегистрировались, месяц пожили вместе и разошлись — бытовуха его душила, видите ли. Вот и все. Отец мой так и не принял сей факт. Условия поставил, из дома ее выгнал. Ну я следом ушел — тогда же и дед умер. Говорю тебе, сложные были времена.

— Но ты ведь говорил, что е-единственный сын...

— Ну Маша моим родителям и не сын, она им дочь, Пушкина!

— Почему ты не рассказывал обо всем этом?

— А ты и не спрашивала. Знаешь ли очень трудно предположить, что твоя девушка примет сестру за любовницу. Я-то Машу всю жизнь знаю, с моей стороны ты себя очень странно вела.

— Да блин! Ну как так?

Я трясу руками у него перед лицом, поражаясь всей абсурдности ситуации, в которую сама же себя загнала.

— Да не знаю! Я вообще особо ни с кем таким не делился никогда. У меня, знаешь ли, не было раньше серьезных отношений!

— А бабки говорят, что это твои дети, — все равно бурчу я.

— Говорят, в Рязани пироги с глазами. Их едят, а они глядят.

Бог мой, что?

Я хохочу, и Дантес хохочет. Мы надрываем животы и почему-то держимся за руки. И это до жути мило.

— А Робертовне ты сказал, что твой ребенок...

— Ну конечно они мои! — Он закатывает глаза и цокает. — А как мне еще звать, если я воспитываю их вместо папаши? Сопли им вытираю? Конечно же они мои! Бабки в подъезде думают что я папаша? Серьёзно? “Дядя Саша” их не смущает?

И я снова смеюсь. С облегчением, звонко. После того, что я успела себе навыдумывать, у меня внутри все поет! В голове на повторе эхо его слов.

— Скажи еще раз? — шепчу я ему, наклонившись ближе и задев носом его нос.

— Что? Что это мои дети? Так и быть. Это... мои... дети... — шепчет он мне почти в рот и получает подзатыльник.

— Не-ет! Ну скажи, что любишь.

— Я люблю тебя, — спокойно повторяет он, а в груди от его слов сладко ноет, — долбанутая.

Я стойко игнорирую оскорбления.

— Еще раз, — меня не остановить.

— Люблю тебя. — Он сам тянется и мягко целует меня в губы.

— Ага, еще скажи.

— Люблю тебя, — целует почти по-настоящему, касаясь языком моих губ.

— Люблю тебя, — повторяет уже без подсказки.

— Люблю тебя, — запрокидывает мою голову и придерживает за затылок, чтобы не вырвалась.

— Люб-лю те-бя…

— Очень за вас рада, — слышу я смущенный голос Маши где-то над нами и резко открываю глаза, — но там трындец.

Я пытаюсь задрать голову, но Дантес меня не отпускает, поэтому поднимаю только взгляд и наконец отрываюсь от его губ.

— Мне неловко прерывать…

— Маш! — подает голос Дантес.

— Там Александр Сергеевич и Эмма Робертовна немного повздорили. Ее племянник чуть было не подрался с журналистом, а еще ходит уверенный слух, что ты, Саша, беременна. — Я сглатываю, промотав сей прекрасный вечер в голове, но вида не подаю. — Мероприятие уже не спасти, конечно, но... можно я тут постою? А то там очень шумно.

— И мы, и мы! — наперебой звучат детские голоса где-то рядом.

Дантес отрывается от меня и смотрит в глаза своими потемневшими. На его губах застыла улыбка, явно обещающая мне хорошую взбучку за все недомолвки, а руки все еще крепко удерживают рядом с собой. Только никого наше желание уединиться не волнует.

Справа и слева от меня падают Оливия и Лев. Они берут мои ладони в свои и начинают особенно внимательно изучать маникюр.

— Ты милая, — заключает будто бы со знанием дела Лев.

— И красивая, — поддакивает Оливия тонким голоском. — Мне сказали, у тебя будет ребенок от дяди Сашки. Это круто, — она говорит с широкой детской улыбкой, а я не знаю, что ответить.

Эти дети меня обезоруживают.

— О, вы все опять тут! — На кухню вваливается Эмма, вся взлохмаченная и, кажется, немного агрессивная. — Твой дед — идиот! — говорит это лично мне. — Пусть до конца жизни сидит один в своей конуре!

— Саша, ты уволена! — А это уже дед эпично врывается на кухню. — Ни дня больше в том доме! Подальше от этой и… этого! — Он машет в сторону Эммы и Дантеса, а двери вновь распахиваются.

— Так я могу уже пригласить Машу на свидание? — Эй-Арнольд появляется с самым невинным видом. Помятый, на груди алеет пятно явно от красного вина — кстати, в Машиной руке как раз пустой бокал.

— Нет, — с арктическим холодом в голосе заявляет Дантес.

— Да, — улыбается моему бывшему спутнику Маша.

— А НУ ВСЕ ВОН ИЗ МОЕЙ КУХНИ! — орет что есть сил злющий шеф-повар с красной мордой.

Неплохой финал этой неловкой сцены.

— Нервный он какой-то, — бормочет Маша, когда мы все, дружно извинившись, протискиваемся на выход.

— Да уж, как будто кого-то сегодня заинтересуют его салаты, — хихикаю я в ответ.

— Уволю его к чертовой бабушке, — смеется Маша, собирает с моего плеча какую-то жижу и пробует. — И соусы у него отстой.

— У меня как раз есть хорошая кандидатура на его место, — Дантес сует нос в наш диалог и щипает меня за задницу, а я чуть подпрыгиваю и закатываю глаза.

Вот дурак, но зато мой!

— Так это твой ресторан? — оттолкнув Дантеса к Арнольду, спрашиваю я у его сестры.

— А то, Саша подарил, — улыбается она и смотрит на меня как-то странно, будто я ей после всего даже нравлюсь.

Ну а мне определенно нравятся мои будущие родственники. И пусть предложение мне никто пока не делал, но что-то подсказывает: если я Дантесу «гребаная единственная», значит, все у нас с ним обязательно получится.