Эпилог. Алекс

Эпилог. Алекс

— Воды уже отошли?

— Да, час... Нет, полтора…

— Да не тряситесь вы так, мы никуда не опаздываем. Спокойнее!

— Полтора... да, полтора часа назад.

— УЗИ когда делали?

— Ой.

Я мотаю головой из стороны в сторону, от паники ничего толком не могу вспомнить и чувствую себя как никогда безответственной.

— Ладно, — недовольно говорит доктор. — Фамилия?

— Пушкина.

— Пушкина, Пушкина… — пытается вроде бы припомнить он. — У нас наблюдались?

— Нет. Так уж вышло, что вы ближе всех, а у нас тут… воды.

— Так, папашу уведите отсюда. Боже мой, сколько нервов-то!

— Саня, пошли, они сами справятся. Да не паникуй ты так, это же врачи!

— Ну все, дышим спокойно. Сейчас посмотрим, как там наши детки. Так-с, раз, два, три, — бормочет врач, — четыре плода. Верно?

— В-верно, — заикаюсь я.

Эмма осталась в коридоре, иначе бы точно инфаркт схватила. Ее до жути пугают роды.

— Все же хорошо. Все живы-здоровы, давайте в палату. И не тряситесь вы так, они же все чувствуют. Что вы как маленькая?

Я выхожу из родовой почти час спустя. Бледная Эмма хнычет в плечо деду, Дантес — ни жив, ни мертв. Шурик тихо скулит рядом с ним.

— Ну как? — Эмма поднимает голову, глядит на меня сквозь слезы.

— Два мальчика и две девочки. Страшные, как моя жизнь, просто капец!

Я улыбаюсь, а потом откровенно ржу, вспомнив жуткие комочки шерсти.

— Фух, — выдыхает Эмма.

— Ну вот, а ты боялась, — подбадривает ее дед.

— А Фелюшка-то как? Как она?

— Мамочка чувствует себя хорошо. Пойдемте на ее уродцев смотреть!

Ну и вся наша толпа Пушкиных-Дантесов срывается с мест и мчит в палату, где под боком у нечесанной и слегка замученной Офелии Вельвет Флауэр лежат четыре недоносорога. И зрелище это не для слабонервных, конечно: цвет у щенков даже не серый, а какой-то помоечный, тушки и вовсе как маленькие кабачки.

— Боже мо-ой, — завывает Эмма, — моя ж ты дорогая! Фелюшка, они ж тебя сожрут! Как же они в тебе поместились-то?

— Ну, — в ее монолог вмешивается ветеринар, — красивыми детки не будут. — Он слегка растерянно чешет бровь. — А собачка-то у вас чемпионка, да?

— Да, — горько всхлипывает Эмма. — Ну ничего, ничего. Главное, что они с Шуриком, — она бросает полный презрения взгляд на носорога, который, сидя под кушеткой, пыхтит и пускает слюни Дантесу на ботинки, — главное, что они любят друг друга. Да, любовь — это главное. Господи, как уродцы, — обреченно выдает Робертовна под конец и начинает рыдать над щенками, которых активно вылизывает Офелия.

— Ага. Кажется, в них есть что-то даже от бобра. — Я щурюсь, оценивая тушки.

— Вот этот определенно не от Шурика, на него алиментов не ждите. — Дантес тычет в самого мелкого щенка.

— Так, мамочка, — доктор смотрит на Эмму, и та быстро берет себя в руки, кивает ему. — Заполните документы и в кассу. Фамилия, имя, отчество и остальные данные.

— Ага-ага. Пушкина Эмма Робертовна…

— Да не мне, а в кассу! — рявкает доктор, снимая перчатки. — Фамилия-то какая.

— Вы не поверите, но папаша у нас Дантес, — с гордостью улыбается Эмма и даже треплет Шурика по голове, хоть и старается не испачкаться в его слюнях.

— Не сомневался.

Доктор кивает и явно сбегает от сумасшедшего семейства — это читается по его взгляду.

— Ну что, домой? — спустя пять минут ахов и вздохов над мелкими псинками Дантес пихает меня в бок, и я, конечно же, соглашаюсь.

Наша обязанность перед Эммой исполнена: она слишком боялась сама везти Фелю на роды, и мы, как хозяева «папаши», вызвались ее сопровождать. Теперь мы собираемся сваливать. Я вообще еще не отдыхала после смены в «Бонжуре». И нет, я не стала в этом ресторане шеф-поваром, как мне обещали некоторые, это было бы слишком сказочно. Я по-прежнему девочка на побегушках, но буквально вчера мне сказали, что у меня хороший потенциал. Так что все может случиться! Когда-нибудь.

В дверях появляется заспанный Арнольд и устало басит на всю больницу:

— Ма?

— Ой, я и тебе позвонила? — она виновато улыбается и тянет руки к своему приемному сыну.

Теперь уже я знаю, что Арни — племянник мужа Эммы, которого они с самого раннего детства растили, и он считает Эмму мамой, но зовет исключительно Ма или Эмма, чем страшно пугает всех. На деле же отношения у них настолько трепетные, будто он ей и правда родной. Меня умиляет, когда огромный шкаф за тридцать бросается шнуровать своей «ма» ботинки или отчитывает ее за то, что не настроила автоплатеж и опять недоступна в «Ватсапе».

Устало выдохнув, я беру поводок нашего носорога, чешу его за ухом, как тот больше всего любит, и тяну за собой.

— Давай, шевели копытами, дружок. Завтра мы обязательно вернемся к твоим щенкам!

Шурик как-то тяжко вздыхает, будто бы и правда будет скучать за потомством, но идет за нами на выход, точнее, переваливается. Уже в дверях я машу на прощание деду с Эммой, а та снова роняет слезу над приплодом любимой чемпионки, но улыбается. Счастливо улыбается все же.

Мы выходим на улицу, в темноту, освещенную лишь светом фонарей, и медленно бредем к машине. Шурик прыгает, ловит падающие с деревьев листья, хрюкает и лает на них.

— Ну вот ты и стал отцом, — почти торжественно объявляет Дантес.

— Да уж, счастливый папаша, — усмехаюсь я. — Интересно их кто-нибудь купит? Это же какие-то фантастические твари, а не дети.

— Предлагаю стартап. Будем разводить этих уродцев. Назовем породу «мальтибуль» и будем продавать как элитных собак!

Дантес крепко сжимает мою руку, вышагивая вдоль парковой зоны, и вещает что-то про бизнес с мальтибулями, а я слушаю его вполуха, пинаю желтые листья, и всякий раз это вызывает приступ бесконтрольного лая у Шурика.

— Интересно, а какими бы получились дети Пушкиных и Дантесов? — вроде бы между слов произношу я, но Саша резко останавливается на месте.

— Охренительными. Хочешь проверим?

Чего?

— Ты же не готов к таким заботам, — припоминаю ему.

— Да я и к тебе не был готов. До сих пор осознаю тот факт, что со мной в квартире живет кто-то, кроме собаки, и везде разбрасывает свои вещи. Знаешь, как я вздрагиваю, когда утром тебя в туалете нахожу?

— Фу-у, Дантес!

— Что? У меня тонкая душевная организация для таких шокирующих событий. Так что предлагаю тебе брать меня, пока я тепленький и под впечатлением от собачьей истории любви.

Он заправляет мои волосы за уши, сдавливает щеки и глядит в глаза, будто гипнотизирует.

— Значит так, сейчас приезжаем домой, идем в спальню, и чтобы к июню родила мне наших мальтибулев, забились?

— У нас что, будет секс в постели? Какая экзотика. Я как-то не привыкла, — хохочу я.

— Ну, ты можешь быть чуть менее развратной, и я буду чаще терпеть до кровати.

— Это я и развратная?

— Ну не я же. Это же ты по факту совратила меня. Я был растерявшимся парнем с телескопом, а ты жестокой, изо дня в день качающей свою классную задницу женщиной.

— Да что ты говоришь! Женщиной говоришь? Жестокой?

— Да, заманила меня жаркими обещаниями минетов, еще и готовить стала. А ты же знаешь, сердце мужчины оно напрямую связано с желудком. Я вот и пропал.

— Как же я жестока! — ухмыляюсь моему мужчине довольная-предовольная.

— Ужасна.

— Отвратительна.

Дантес ловит мою руку и притягивает к себе близко-близко. Смотрит в глаза, улыбается, и это его не знающее границ обожание во взгляде я больше никогда и ни с чем не спутаю. Дантес мною, очевидно, одержим, и я люблю это. Я подсела настолько, что ни за что бы не отказалась от такого подарка судьбы.

— Дед на дачу звал завтра, — сообщает мне любимый мудак, задевая своими губами мои губы.

— Значит, поедем, — шепчу я в ответ.

— Тебя он не звал, прости. Мужские посиделки.

Он жмет плечами, а я хохочу.

— Что-то еще хотел сказать? — я намекаю привычно, а Дантес без подсказки все понимает, подыгрывает мне.

— Да. Вот люблю тебя, — говорит он, и я уже касаюсь его губ, предвкушая сладкий поцелуй, когда Дантес вдруг подается назад и хмурит брови. — Слушай, а давай поженимся? Хочешь стать Дантес?

Я удивленно смотрю по сторонам и оцениваю обстановку: ночь, улица, фонарь… аптеки нет, но вместо нее желтые листья под ногами и ледяной ветер.

— А с чего ты вдруг…

— В больнице, когда Эмма представилась Пушкиной, у деда твоего такое лицо было, что я от зависти чуть не подох. Серьезно! Ему будто медаль на шею повесили. Золотую! Он так улыбнулся, что харя, — я несильно бью его кулаком под ребро, — ну, лицо чуть не треснуло. В общем, я сорок лет ждать не собираюсь, так что пошли жениться. Хочу, чтобы ты всем говорила, что ты Александра Сергеевна Дантес.

— Ты псих, — обреченно шепчу я.

— Да, абсолютно. Так что, женимся? А потом мальтибулей! Парочку. Ну, пожа-алуйста.

Он так забавно тянет слова, будто выпрашивает у меня конфету. Вот и как ему это удается? Пару раз хлопнет своими ресницами, и я на все согласна.

— Я подумаю, — отвечаю тихо и скромно, хотя внутри визжу и прыгаю от радости.

А после, вместо того чтобы сесть в машину, мы плетемся до дома пешком. И всю дорогу Дантес интересуется, подумала я уже или нет, а Шурик без конца ловит открытой пастью желтые листья.

И вокруг тишина такая — ночная и звенящая.

— Ну а сейчас ты уже… — снова заводит шарманку Дантес, хотя мы не успели пройти и двадцати метров.

— Господи, ради всего святого, Дантес, ты меня достал! Да выйду я за тебя, заколебал уже! Только давай сменим тему.

Я правда зла, но чертовски счастлива.

— Люблю тебя, Пушкина, — звучит под звездами его рокочущий голос, и, закинув голову выше, я вижу, как одна из них падает прямо в этот самый миг.

Только я не хочу больше ничего загадывать — у меня есть все и даже больше.