Эпилог. Дантес

Эпилог. Дантес

Я никогда не любил оправдываться, объясняться и выяснять отношения. Как-то хватило в детстве: когда живешь с сестрой-ангелом, приходится вечно обо всем «говорить». Не поделили игрушку, последнюю конфету, пульт от телевизора, и… «давай об этом поговорим».

Никогда не любил выкладывать о себе все на блюдечке, как-то привык, что сплетен и так полно. Да и редко кому было действительно что-то важно знать. В основном интерес окружающих крутился вокруг моих денег, тачки и работы. Зачем в таком случае кому-то что-то доказывать? В итоге большинство все равно подумают, что я мудак. Молчун. Высокомерный тип. Дурак. И «ну неужели он не понимает, как это выглядит со стороны?». А мне, блин, и не надо понимать. Я этим по какой-то шутке генетики — или вроде того — не обременен. Живу, как живется.

Я никогда не любил, а тут вдруг… полюбил. Не знаю, как так вышло, просто по щелчку. Бам, и ну…

Я сам не понимал, что чувствую. Долго не понимал, хотя еще во дворе на тренажерах увидел ее и залип. Даже выяснил у охраны, кто такая и где обитает. Молча наблюдал со стороны и не приближался, а тут она сама пришла ко мне — вся из себя строгая, злая и правильная. Мне одного взгляда хватило, чтобы понять — мы найдем общий язык. Только Пушкина пару раз — больше — заставила меня в этом усомниться.

Она была… Ну то есть она… Ну вы поняли. Блин. Говорил же, не умею я объясняться.

С другой стороны, я и паниковать никогда не умел. У меня же черный пояс по терпению. Я всегда просто спокойно ждал и не парился.

До этого самого дня.

— Воды уже отошли?

— Да, час... Нет, полтора…

— Да не тряситесь вы так! Мы никуда не опаздываем, спокойнее!

— Полтора... да, полтора часа назад.

— УЗИ когда делали?

— Ой.

Я мотаю головой из стороны в сторону. Из-за паники ничего толком не могу вспомнить и чувствую себя как никогда безответственным и беспомощным.

Ну, Дантес, давай, соберись! Ты же всегда спокоен, как танк!

— Ладно, — ворчит под нос доктор. — Фамилия?

— Пушкина. Н-нет, нет, стоп. Не Пушкина, так. — Выдыхай, Дантес, ты же не тупой, блин. — У неё моя фамилия. А я Дантес. Она Дантес!

— Пушкина, Дантес, — усмехается белый халат и будто пытается припомнить: — У нас наблюдались?

— Нет. Так вышло, что вы ближе всех, а у нас тут… воды.

— Ага, — с недовольным видом выдыхает тот мне в лицо. — Папашу уведите отсюда. Боже мой, сколько нервов-то!

— Саня, пошли, они сами справятся. Да не паникуй ты так, это же врачи. Ну!

Меня тянут за руку, а я смотрю, как закрываются двери, и под ребрами в области сердца так больно жжет. Затем минута, и я уже сижу на крыльце, а Шурик лижет мне лицо.

— Ты-то как, брат? — спрашиваю я у него. Шурик поскуливает и лишь после издает один протяжный звонкий лай.

— Мы Шурика заберем, хорошо? А вы как оказались с ним-то?

— Ды мы это... гуляли тут. И вот.

— Ну-ну, Шурик, пойдешь к нам? Ты же хороший мальчик, да? — Маша воркует над псом, цепляет поводок и уводит парня к машине.

Арнольд по-свойски бьет меня по плечу, а я хочу вмазать ему по роже. Нет, у меня нет с ним несведенных счетов, нормально общаемся, это, скорее, рефлексы.

Я даже не смотрю на него — и так тошно. Достаю сигарету и подкуриваю первую за полгода. Видела бы меня Пушкина, сожрала б с потрохами.

— Ты как? — Арнольд садится рядом.

— Ну, скажем, будь я с ней, было бы куда лучше.

— С Сашей?

Я киваю и, вытянув ноги, изучаю носки кроссовок, будто это что-то интересное.

— А она...

— Ну это наглость, что меня выперли. Что она там, а я здесь. — О, Дантес, да ты на взводе. — Нет, правда. А мне, значит, поддержка не нужна?

— И... а... — Арнольд явно барахлит и не догоняет, и я машу на него рукой. Мне его реплики для диалога не нужны.

— Нет. Я все понимаю, но мальтибули — это наше общее дело! Мы их вместе делали, но она — там, а я — здесь с тобой, сука!

— Да, но...

— Нет, правда, я… — продолжаю возмущаться, но мою речь прерывает порыв ветра, с которым распахивается больничная дверь, и Арнольд, кажется, выдыхает. — Что там?

Я смотрю на медработницу и напрягаюсь в одну секунду.

— Вы можете идти переодеваться. Александра Сергеевна сказала, что вы ей пригодитесь. И… — медсестра тушуется, опустив голову, — она…

— Говорите как есть.

— Она просила передать, что… если сейчас же не притащитесь, то можете… — женщина нервно сглатывает, — сами можете рожать своих мальтипублей. Или мультипуделей — я не разобрала, а она умывает руки. И дальше… дальше было нецензурно.

Блять, эти слова… Я охренеть как счастлив. Нет, правда. Губы сами собой разъезжаются в улыбке, аж челюсть сводит.

Вот это Пушкина, вот это моя девочка.

Мчу за медсестрой уже в предвкушении. Каких-то двадцать минут, и я там, с ней. Смотрю на Саню и умиляюсь самым натуральным образом.

— Выглядишь ужасно, — улыбаюсь я ей.

— ЗАКРОЙ. СВОЙ. РОТ! — вопит она, резким движением убирая с лица взмокшие волосы. — Это ты все затеял! Ты! А отдуваюсь почему-то я!

Ее щеки покрыты красными пятнами, глаза, кажется, на мокром месте. Нервничает, переживает, сжимает зубы и почти рычит.

— Да ладно, все зашибись будет. — Я подхожу к ней и протягиваю руку, но Саня закатывает глаза.

— Я позвала тебя сюда сказать, что… что от тебя одни проблемы!

— Говори, говори, я внимательно слушаю.

Ей на живот цепляют странную штуку с датчиками, а из аппарата рядом начинает выходить лента и доноситься быстрый равномерный стук, будто… чей-то пульс?

— Дантес, — жалобно скулит Пушкина, и у меня сердце разрывается от ее страдающего вида. А вроде говорят, что дети — это счастье и даже цветы жизни. — Может, пока не поздно, ну его, а? Пойдем шаурмы пожрем?

— Мальтибуль ваш не рассосется, — натягивая на ходу перчатки, строго заявляет вошедший в палату врач, который часом ранее встречал нас. — Так и что? Говорят, тут наследник самого Дантеса на свет появится.

— Наследник Пушкиной и Дантеса, — рычит Саня.

— Простите, ваша светлость, продолжайте, пожалуйста, тужиться, — хохочет тот в ответ, изучая выходящую из аппарата ленту.

Пушкина сжимает мои пальцы так, будто вот-вот сломает. Сразу все.

— А... скоро? — спрашиваю я осторожно у доктора, а тот в ответ говорит нечто про небольшое раскрытие и уходит без каких-либо прогнозов, пожав плечами и прихватив бумажную ленту с собой.

Мы с Пушкиной снова остаемся одни, и почему-то я начинаю волноваться. Как пацан. Мне реально страшно. Это я ее боюсь? Я усмехаюсь себе под нос — да, блин! Она вообще первая и единственная девушка, от которой у меня мурашки по коже.

— Пушкина — ты страшная женщина. — Я наблюдаю за тем, как на очередной схватке она доламывает мне пальцы и стараюсь улыбаться.

— Я... Я не Пушкина... Я — Данте-ес! — воет она. — Давай болтай, блин! Неси чушь какую-нибудь!

— О, это я запросто, — погладив свободной рукой ее макушку, говорю ей. — Я вот подумал. А не назвать ли нам сына в честь пращура (отдаленный предок, родоначальник)? Ну, в честь Дантеса?

— Владимиром? — Она выдыхает и, ослабив хватку, откидывается на кушетку. Я уже заметил закономерность — у меня есть что-то вроде минуты адекватной Алекс, прежде чем ее снова начнет колбасить.

— Каким на хрен Владимиром?

— Дантесом.

Блин, это похоже на разговор слепого с глухим.

— Не знаю, о каком Владимире речь, но я про Жоржа. Ну, точнее, про Георгия. Жорика. Почему нет?

— Хорошо, что мы забыли гениальную идею назвать его в честь деда — Сашей, а то запутались бы окончательно. Я все равно настаиваю, что Сан Саныч — имя для сантехника.

Теперь моя очередь закатывать глаза, а Пушкиной — цепляться за меня, чтобы разделить сраную боль на двоих.

— Мне не нра-авится хренов Жо-орж, — уже возмущается она сквозь стиснутые зубы. — Давай Влади-миром!

— Не пойму, причем здесь Владимир вообще.

— А Дантес разве не Владимир? Какой Жорж, что ты несешь? Я точно помню — Влади-и-ми-ир! Я же откуда-то это взяла? Наверняка… А, точно! — радостно вскрикивает Сашка, видимо, миновав очередную схватку. — Это ж певец такой. Ну, ведущий. Про жратву передачу была, не помнишь, что ли?

Я умиляюсь ей. Она еще так смотрит, что я почти боюсь не вспомнить то, чего и не знал в помине.

— Пушкина, ты такая тупая у меня, — я не сдерживаю смеха.

— Ты совсем охре…

Я целую ее, как раз когда Саша вновь начинает тужиться.

— Такую тебя и люблю.

— ТУПУЮ-Ю? — Нас, должно быть, слышит весь этаж, хоть мы и находимся в отдельном родзале.

— Такую, какая есть. Ты, кстати, голодная? Что хочешь съесть после? Я организую.

— Шаурму. МНОГО ШАУРМЫ! Твоего мальтибуля хрен проко-ормишь!

Что-то как будто меняется. Саня медленно поворачивает в мою сторону голову и выдает тихое «Ой».

— Ой?

— Ой.

— Да что «ой»?

— Зови врача, быстро. Кажется, началось!

Я не понимаю, что там началось. Зато слышу ее сдавленный стон и чувствую, как в следующую секунду мне все же выламывают палец. Мы с Пушкиной орем в унисон. Я хватаюсь за руку, она — за поручни койки. Начинается суета. Не въезжаю, что происходит, но вот Саша уже лежит на кресле. Это как вообще? У нее между ног врачи, рядом какая-то женщина в форме. Все командуют.

— Шить зовите, — велит главный медсестре.

— Чего? Чего шить? — в голове не сходится. Палец болезненно пульсирует и отвлекает, но Саня тянется ко мне снова, и я вынужден пожертвовать ей другую руку.

— Отдыхай, — командует доктор.

— Окей, — говорим мы хором.

— Да не вы, папаша. Александра пусть отдыхает.

— А-а...

— Ты чего? — Она часто дышит, хмурится.

— Ты мне палец, кажись, сломала. Слушай, Пушкина, ты… ты ребенка рожаешь.

— Ага.

— Живого нового человека.

— Ну.

— Офигеть! Это же магия!

— Да, я волшебница, мать твою! — почти улыбается она, а потом снова скручивается вся, кукожится и напряженно рычит.

— Не рычите! — рявкает врач. — Уведите папашу! Он какой-то зеленый.

— Я-я никуда не пойду!

Как тут не стать зеленым-то? Палец распух так, что превратился в огромную сосиску. Ещё и Пушкина страдает, будто по ней проехали катком. Дважды.

— И еще разок! — командует врач, словно опытный дирижер.

Что-то происходит, все активизируются.

— Да он реально санте-е-ехник! Походу, у него там с собой... целый... чемодан... с инструме-ентами-и-и! — вопит Саня, и ее тут же просят не болтать, а я бросаюсь к акушерам, которые рявкают, чтобы не смотрел.

— Как не смотреть? Вы че! Что я там не видел? Это мое там все.

Спорить им некогда, но и мне ни черта из-за голов и рук не видно.

— Все. Все, не тужься, дорогая. Все... Вот и все.

Что-то большое. Синеватое. Странное. Кричащее. Оно просто раз — и появляется в комнате. И тут же на этом «чем-то» будто концентрируется внимание вселенной.

— Пуповину перережете? — слышу я сквозь туман и смотрю на нового человека в комнате.

Я тяну руку к ножницам, а врач качает головой.

— Да тут палец в кольца не войдёт. Ладно, в следующий раз поучаствуете.

Просто киваю и отхожу. Все вокруг копошатся, суетятся, а мы с Саней замираем перед синеватым вопящим гремлином, который попутно успевает кряхтеть и... дышать. Ну кажется. Ну, то есть, он живой. Настоящий.

— Как он? Как… — пытаюсь я сформулировать и выдавить из себя вопрос.

— По ощущениям, как три кило горячих сарделек, — комментирует Саша, оценив комок в пеленке. — Ну он тяжелый, горячий и… определенно человек. На бобра не похож.

— Слушай, он, конечно, не красавец, но мне нравится результат. Скажем так, я почему-то его уже немного люблю, только пока не понимаю, чем он это заслужил.

Мы смотрим друг другу в глаза и улыбаемся, а мелкий Дантес как будто уже злой на целый мир — лежит на животе Пушкиной и (наверное) пялится на нас недовольно.

— Только не говори мне, что это в первый и последний раз, — шепчу я, разглядывая потустороннее инопланетное лицо маленького Дантеса. — Если что, я готов предоставить тебе еще девять пальцев.

Пушкина изучает нашего «мальтибуля» и улыбается ему, как обычно мне. Это приятно согревает изнутри. Получается, теперь она всегда будет со мной? Получается, она родила мне еще одного Дантеса?

— Ладно, — вздыхает Алекс. — Девять пальцев, я поняла.

— Молодой человек, вам в травму надо, палец синеет, — ворчит врач и забирает наше чудо-чудное у Пушкиной. — Так, а вас, мужчина, — это уже Жоржу, — давайте-ка посмотрим.

Мелкого вытирают, замеряют, слушают под его непрекращающееся недовольное ворчание, а мы с Саней еще какое-то время залипаем.

— Красиво стелет, — вздыхает Пушкина.

— Ага, будто песни поет.

— Проваливай уже, — Саша, явно придя в себя, толкает меня в плечо, — жду тебя в палате загипсованного.

Из больницы я выхожу уже с широченной улыбкой, и тут же попадаю в руки счастливой толпы родственников. Приходится минут десять объяснять, зачем мне в травму.

— Назвали-то как?

— Жорж Шарль Дантес, конечно!

— Ж-жорж? — переспрашивает Маша, округлив глаза.

— Ну в честь Дантеса.

— И Саша за? — недоумевает сестра.

— Ну она предлагала Владимиром.

— А, ну в честь Дантеса? — поддакивает она, а я закрываю ладонью лицо.

— Меня одни неучи окружают?

— Никто не знает, кто такой этот твой Жорж, — закатывает глаза Маша. — Ну Жорж так Жорж. Мы, правда, плакатики заказали. И там не Жорж...

— А кто?

— Если честно, мы были уверены, что вы назовете его Сашей.

— Да, — все поддакивают.

И дед, и Эмма, и Арнольд.

— Ну мы там поправим, — смеется Эмма.

— Да и Феля все равно сожрала кусок плаката, — кивает дед. — Жорж... Да уж. Это вроде бы Георг? Ну, добро пожаловать. Жорж Шарль Александрович Дантес. Такого этот чертов мир точно не ожидал.