Глава 1. Побег, развалюха и… незваный гость

Колесо дилижанса с оглушительным стуком подпрыгнуло на очередном камне, и меня швырнуло на жесткую, вытертую до блеска деревянную стенку. Я больно ударилась плечом, но даже не поморщилась. Боль была якорем, который удерживал меня в реальности, не давал сознанию раствориться в вязком, липком киселе страха. Страх был моим единственным спутником последние двое суток. Он сидел напротив, на месте невидимого пассажира, и скалился, глядя на меня пустыми глазницами. Подванивал дорожной пылью, кислым потом и безнадежностью.

Я сжала в кулаке узелок с деньгами, спрятанный в глубоком кармане дорожного платья. Ткань была грубой, самой дешевой, какую я только смогла найти на рынке, сменив на нее свое шелковое платье в первой же деревне. Монеты – все, что у меня было. Все, что отделяло меня от голодной смерти или, что еще хуже, от возвращения в позолоченную клетку, которую мой отец называл «домом».

В дилижансе, кроме меня, тряслась еще пара – пожилой фермер с женой, оба пахнущие навозом и луком. Они дремали, привалившись друг к другу, и их мерное сопение было единственным звуком, кроме скрипа колес и недовольного фырканья лошадей. Я им завидовала. Завидовала их спокойствию, их простому, понятному миру, где самой большой бедой мог стать неурожай или падеж скота. Моей бедой был мужчина. Мужчина, которому отец продал меня, как племенную кобылу, – барон фон Гросс. Старый, обрюзгший, с влажными ладонями и запахом тлена изо рта. Он смотрел на меня, как на сочный кусок мяса, и уже подсчитывал, сколько здоровых наследников сможет выжать из моего молодого, крепкого тела.

Ком тошноты подкатил к горлу. Я сглотнула, силясь прогнать непрошеное воспоминание. Последний ужин в доме отца. Барон, сидящий во главе стола. Его сальный взгляд, скользящий по моему декольте. И отец, сияющий от гордости, поднявший бокал за «счастливый союз». В тот момент во мне что-то оборвалось. Тонкая нить дочерней любви и послушания, которую я так старательно плела все эти годы, лопнула с оглушительным треском. Я – Марта Колинз, и я не вещь. Не товар. Не инкубатор для чужих наследников.

Ночью, когда дом уснул, я ушла. Взяла только шкатулку с деньгами, которые копила годами, продавая свои вышивки, да сменное белье. Никаких сентиментальных прощаний, никаких слез. Только холодная, звенящая пустота в груди и одна-единственная мысль, стучащая в висках: «Прочь».

Дилижанс ехал на север, в сторону Гнилых Топей. Название было отвратительным, и я надеялась, что именно поэтому ни отец, ни ищейки барона не станут искать меня в такой дыре. Я хотела затеряться. Стать никем. Начать с чистого листа, даже если этот лист будет грязным и заляпанным болотной жижей.

За окном проплывали унылые пейзажи. Чахлые деревья, серые поля, редкие, вросшие в землю деревушки. Воздух становился влажным, пах тиной и сыростью. Когда дилижанс наконец остановился на главной площади Гнилых Топей, я чуть не разрыдалась от разочарования. Это была даже не площадь, а просто утоптанный пятачок грязи между тремя кривыми домами и покосившейся колокольней. Несколько местных проводили наш дилижанс мутными, нелюбопытными взглядами. Казалось, само время здесь замедлило свой бег и уснуло в луже у обочины. Идеальное место, чтобы исчезнуть.

Я сняла комнату в единственной гостинице, если можно было так назвать это строение с грязными окнами и скрипучей вывеской «Приют усталого путника». Хозяин, толстый и потный, смерил меня оценивающим взглядом, но деньги взял без вопросов. Комната оказалась крошечной каморкой с кроватью, набитой комковатой соломой, и треснувшим кувшином для умывания. Но после двух суток в дилижансе она показалась мне верхом комфорта.

Первым делом я решила осмотреться и понять, как жить дальше. Деньги не были вечными. Мне нужна была работа. Или собственное дело.

***

Гуляя по единственной улице городка, я чувствовала себя белой вороной. Моя осанка, хоть я и старалась сутулиться, моя кожа, еще не обветренная и не сожженная солнцем, выдавали мое происхождение. Женщины смотрели с подозрением, мужчины – с плохо скрытым интересом. Нужно было срочно что-то менять.

И тут я его увидела. На самом отшибе, там, где городская улица переходила в дорогу, заросшую бурьяном, стоял он. Старый, заброшенный трактир. Двухэтажное здание из почерневшего камня и дерева, с просевшей крышей и заколоченными досками окнами. Вывеска, раскачиваемая ветром, жалобно скрипела. На ней еще можно было разобрать стертые буквы: «Золотой грифон». Но от грифона остался лишь облезлый хвост.

Что-то внутри меня дрогнуло. Я подошла ближе. Обошла здание вокруг. Заглянула в щель между досками. Внутри царил мрак и запустение. Но я видела не это. Я видела большой зал, полный людей. Слышала треск огня в очаге, звон кружек, смех и разговоры. Я чувствовала запах жареного мяса и свежего хлеба. Я видела себя за стойкой – хозяйку. Не бесправную жену, не красивую куклу, а хозяйку своей собственной жизни.

Эта мысль была такой ошеломляющей, такой пьянящей, что у меня закружилась голова. Я нашла контору единственного в городе нотариуса – маленького, похожего на сушеный гриб старичка. Когда я спросила его про трактир, он посмотрел на меня, как на сумасшедшую.

– «Золотой грифон»? Да он уж лет двадцать как пустует, милочка. С тех пор, как последний хозяин повесился прямо на балке в главном зале. Говорят, место проклято.

Меня передернуло, но я не отступила. Проклятия меня не пугали. Люди были страшнее.

– Он продается?

Старичок пожал плечами и полез в свои пыльные бумаги. Оказалось, что трактир отошел городу за долги, и магистрат будет только рад от него избавиться. Цена, которую он назвал, была смехотворной. Но даже она составляла почти все мои сбережения. Я колебалась всего мгновение. Это был мой шанс. Единственный.

Сделка состоялась на следующий день. Я отдала нотариусу почти весь свой узелок с монетами. Взамен я получила пожелтевший пергамент с городской печатью и огромный, ржавый ключ. Когда я вышла из конторы, в кармане у меня осталась лишь горстка медяков, но я чувствовала себя самой богатой женщиной на свете. Я была владелицей.

Путь к моему новому дому казался триумфальным шествием. Я шла, гордо расправив плечи, и мне было плевать на косые взгляды. Пусть смотрят. Скоро они все придут ко мне – пить мое пиво и есть мои пироги.

Ключ со скрежетом повернулся в замке. Дверь поддалась не сразу, пришлось навалиться на нее всем телом. В нос ударил тяжелый, спертый запах пыли, сырости и мышиного помета. Я шагнула внутрь, в полумрак. Лучи света, пробивавшиеся сквозь щели в заколоченных окнах, выхватывали из темноты очертания перевернутых столов, сломанных стульев, толстый слой паутины, свисавшей с потолочных балок, как седые космы. Та самая балка, на которой… Я тряхнула головой, отгоняя дурные мысли.

Но это был мой дом. Моя крепость. Мое будущее.

Первый день я посвятила уборке. Я отдирала доски от окон, впуская внутрь солнечный свет и свежий воздух. Я выметала мусор, скопившийся за два десятилетия. Пыль стояла столбом, забивалась в нос и в горло, скрипела на зубах. К вечеру я валилась с ног от усталости, но была счастлива. Я отмыла небольшой уголок за стойкой, расстелила там свой дорожный плащ и уснула мертвым сном, впервые за долгое время не боясь, что утром за мной придут.

Следующие несколько дней превратились в бесконечную борьбу с грязью и запустением. Я скоблила, мыла, чинила. Руки покрылись мозолями и царапинами, спина болела так, что я едва могла разогнуться. Но с каждым часом трактир преображался. Он словно просыпался от долгого сна, стряхивал с себя оцепенение. Я нашла на кухне уцелевшую посуду, отчистила огромный очаг от сажи, натаскала воды из ближайшего колодца.

Я чувствовала себя не просто хозяйкой, а творцом. Я создавала свой мир из хаоса и разрухи. И этот мир мне нравился.

На третий день, когда главный зал был более-менее приведен в порядок, я решила осмотреть подвал. Согласно бумагам, там должен был находиться винный погреб. Возможно, там сохранилось что-то, что можно было бы продать, чтобы купить еды. Мои запасы подходили к концу, а медяков в кармане оставалось совсем немного.

Дверь в подвал находилась в углу за стойкой. Тяжелая, дубовая, с коваными железными петлями. Она была заперта на массивный засов. Видимо, предыдущий хозяин что-то там прятал. Я с трудом сдвинула заржавевший засов. Дверь отворилась с протяжным, похоронным скрипом, и в лицо мне пахнуло холодом и запахом сырой земли, вина и… чего-то еще. Странного, незнакомого. Сладковато-пряного.

Я зажгла масляный фонарь. Его тусклый свет едва разгонял мрак. Каменные ступени, скользкие от влаги, уходили круто вниз. Я сделала шаг, потом еще один, и оказалась в просторном сводчатом погребе. Воздух здесь был холодным и неподвижным. Вдоль стен тянулись стеллажи, на которых пылились бутылки. Дальше виднелись огромные бочки, покрытые паутиной.

Сердце забилось чаще от предвкушения. Если вино хорошо сохранилось, я смогу выручить за него неплохие деньги. Я подошла к ближайшему стеллажу, провела пальцем по бутылке, стирая слой пыли. И в этот момент боковым зрением уловила движение в дальнем углу погреба.

Я замерла, превратившись в слух. Сердце ухнуло куда-то в район желудка и забилось там частой, испуганной дробью. Мышь? Крыса? Я медленно повернула голову, поднимая фонарь выше.

Луч света вырвал из темноты фигуру.

Он сидел на одной из бочек, закинув ногу на ногу. Высокий, даже сидя. Худой, но в его позе не было слабости, только ленивая, хищная грация. На нем была дорогая, хоть и пыльная одежда из черного бархата. Черные, как вороново крыло, волосы падали на высокий лоб. Лицо было бледным, точеным, словно вырезанным из слоновой кости. Красивое. Жестокой, холодной красотой. Но глаза… Когда он поднял на меня взгляд, я отшатнулась. Глаза были темными, бездонными, и в их глубине мерцали золотые искры. Взгляд был тяжелым, презрительным, полным ледяного безразличия. Он смотрел на меня так, будто я была не человеком, а надоедливым насекомым, случайно залетевшим в его покои.

Я не могла дышать. Воздух застрял в легких. Это был не бродяга, забравшийся сюда в поисках ночлега. От него исходила аура силы. Темной, древней, опасной. Той самой, о которой шепотом рассказывали у камина, пугая детей. Магия.

Он медленно, с какой-то оскорбительной ленью, поднял тонкую аристократическую бровь. Его губы тронула едва заметная усмешка. И он заговорил. Голос был низким, бархатным, но от этого голоса по моей спине пробежал ледяной озноб. Он не повышал его, но каждое слово впивалось в сознание, как острый осколок стекла.

– Надеюсь, ты не собираешься шуметь, женщина. Я здесь медитирую.