Глава 18

Глава 18

Евгений

Я пошел по тропинке от родника следом за всеми, но, обернувшись, увидел, что отец поднимается по деревянной лестнице к церкви. Хотел повернуть за ним, но подумал, наверно, ему хочется побыть одному. Церковь была закрыта, и он просто стоял рядом, сняв шапку, и о чем-то думал, а я терпеливо ждал внизу.

***

Я учился в четвертом классе, когда отец вышел на пенсию. Ему исполнилось всего сорок три, но он выслужил минималку даже без льготных, к тому же его должность сокращали. И ему полагалась квартира – как ветерану боевых действий, в числе всего прочего. Тогда еще не было военной ипотеки, давали реальные квартиры. Или сертификаты, которыми можно было либо подтереться, либо купить каморку папы Карло в дальних ебенях. Причем сертификаты давали охотно, квартиры… совсем не давали. Старались не дать. Но не на того напали.

Мы жили на птичьих правах в крохотной двушке маминой сестры тети Нины, уехавшей к мужу в Москву. Тетка регулярно намекала, что хочет продать квартиру, и интересовалась, как у нас обстоят дела. Дела обстояли… на букву Х – не подумайте, что хорошо. Отец пять лет стоял на очереди вторым и еще пять первым. И вот когда пошли бумаги на оформление пенсии, ему предложили… ну да, сертификат. Мама рыдала два дня, а отец сказал, что война – х…ня, главное – маневры.

Не ссать, все будет!

«Маневры» отгрызли у него полгода жизни, а в сухой остаток выпал микроинфаркт и… да, здоровенная двушка в элитном доме, полностью отделанная и оформленная в собственность. Как? А вот так. Это казалось чудом – а может, и было им.

Миром правят те, кто знают законы и умеют поворачивать их в свою пользу. Отец знал – получше многих юристов. Он бодался с военной прокуратурой и победил, потому что на тот момент уволить пенсионера без жилья не имели права. Если, конечно, пенсионер был волком, а не овцой, и знал, что ему положено. Полгода батя провел за штатом. Каждое утро шел на службу, показывался и сразу же уходил. Рядом строилась церковь – вот туда и шел. И вкалывал до вечера подсобником, бесплатно.

Пап, ты чего, верующий, спросил я как-то.

Запомни, прищурившись, ответил он, на войне неверующих нет.

Я запомнил, хотя по-настоящему понял, только когда сам попал туда.

Из церкви он шел в какой-нибудь кабак и надирался до положения риз. Возвращался домой за полночь и падал спать. Другой бы, наверно, спился, но он вставал утром, пробегал пару километров вокруг квартала, делал зарядку и уже вполне огурцом шел на работу, а потом в церковь и снова в кабак. День за днем, по кругу, как лошадь в шахте.

Я, конечно, тогда мало что понимал, уже потом узнал, чего ему стоила эта битва с бюрократией, как сильно на него давили. По его признанию, в горячих точках было легче, а уж он-то знал, о чем говорил.

***

- Ты чего тут? – спросил отец, спустившись вниз.

- Ничего, - я пожал плечами. – Тебя жду.

Он молча похлопал меня по руке. Мы с ним частенько друг друга не понимали и даже ругались до матов, но бывали моменты, пусть, и нечастые, но от того еще более ценные, когда без слов ясно: мы намного ближе, чем можно подумать. Вот как сейчас.

Гришку мы так и не дождались. Олег завел своего монстра, прокатился до карьера, и там ему в телефон свалилось сообщение: «Мужики, простите, буду отмечать с девушкой».

- Еще один спекся, - резюмировал он, передав нам новость. – Десять негритят пошли купаться в море, десять негритят резвились на просторе.

- Один из них утоп, ему купили гроб, - подхватил Пашка. – И вот вам результат: девять негритят. Ему же хуже. Нам больше достанется. И мяса, и бухла. Пошли!

Как же мне этого не хватало – чисто мужской компании, где не стесняются в выражениях, где пьют и едят без ножа и вилки. Где разговор начинается с футбола, машин и баб, а потом – через оружие и охоту - неизменно скатывается к войне. То ли пробивается древний архетип, то ли проговаривается весь ее ужас: грязь, боль, кровь и смерть. То, что копится внутри и требует выхода. Среди тех, кто знает, кто понимает. И истории отца – многажды слышанные – воспринимались в такой компании иначе. Кто однажды шагнул туда, прежним уже не будет. Даже если вернется и займется чем-нибудь мирным. Война меняет навсегда.

В отличие от мобильной связи, телевидение в Змеиный мох добралось, но у Олега не было телевизора. Поэтому куранты для нас били по радио. Шампанское бахнуло на водку парадоксально – подорвались и пошли к речке с ракетницами. Ну как же без фейерверка-то?

Все это я помнил. Зеленая – «все в порядке» или «открыть огонь». Красная – SOS или «прекратить огонь». Красная и зеленая – «нужна жрачка и патроны». Много зеленых сразу – «вы че, пидоры, охренели палить, здесь свои!»

Когда все отстреляли, я нагнулся за упавшей перчаткой и выронил из кармана телефон. Поднял, включил дисплей, чтобы посмотреть, сколько времени, и вдруг увидел три палочки связи.

Да ладно, не может быть! Дед Мороз пробегал мимо?

Быстро написал сообщение матери, а потом набил коротенький поздравок, прицепил сделанную днем фотографию церквушки и отправил всем контактам оптом. Уже хотел идти за мужиками, которые двинули обратно, и тут телефон пискнул.

«Спасибо, Женя. И тебя с Новым годом!»

«Соседка снизу»? Оля? Серьезно?

Ну да, всем контактам – значит, и ей. Только обычно на рассылки мало кто отвечает. Редко когда прилетит «спасибо, и тебя тоже».

Вот и прилетело.

Я стоял и улыбался, как дурачок. Потом спохватился и хотел написать что-то уже персонально ей, но связь исчезла так же внезапно, как и появилась.

- Жек, ты чего там, Снегурочку поймал и трахнул? – ехидно спросил Витька, когда я вошел в дом.

- С хера ли?

- Лыбишься, как мой пес после хорошей е…ли, - поддержал Пашка.

Я отправил обоих в известную перуанскую деревню, налил стопку, закусил шашлыком. Улыба никак не желала уходить.

Снегурочка…

Оля…

***

По идее, я давно должен был выпасть крупными хлопьями, потому что выпили в разы больше, чем я один в ночь с субботы на воскресенье. Может, дело было в качестве бухла, может, в закуске и компании, а скорее, в настрое – когда тебе беспричинно хорошо. Вот тогда не берет. То есть берет, но не переходя за грань, за которой ждет тяжелый бодун с ненавистью ко всему сущему.

Самое интересное, я не понимал, с чего вдруг меня так обрадовали эти несколько слов от Ольги. Я их не ждал и вообще о ней не думал. Да и в целом это ничего не значило. Если бы отправлял поздравляшки не рассылкой, ей бы писать точно не стал. Получилось случайно. А она ответила наверняка из вежливости и тут же забыла. Ей есть о ком думать.

Но ощущение кайфа не проходило. Не острого, когда рвет в клочья, а легкого, мягкого, как теплая ванна с мороза. Нет, я словно сам растекся теплой лужей. Все слышал, все видел, о чем-то говорил, но был где-то далеко. И это, разумеется, не осталось незамеченным.

- Не, Жек, вот реально, что происходит? – снова пристал Витька, помахав у меня перед носом рукой. – Ты когда бухой, наоборот, гиперактивный, а тут какая-то плесень радиоактивная. Сопливо-радостная.

- Да он уже месяца два смурняком, - выдал меня Пашка. – Причем по нарастающей. А тут оставили на пять минут одного – и пожалуйста, хмылится, как дурачок. Или тебе Лизка написала? «Вернись, жду, раздвинув ноги»?

- Написала… но не Лизка.

Все-таки водяра с шампаном бахнула по мозгам и развязала язык, но я тут же спохватился и завязал его обратно на узелок. Как ни пытали, больше ничего не сказал. Дурачок так дурачок. Вместо этого рассказал, как отмечал Новый год в Сирии на передвижной «Гармошке». Как? А никак. Пырился в планшет весом под семь кило и матерился, потому что кончились глазные увлажняющие капли.

Часа в три ночи отец сказал, что бобик почти сдох, а пока не сдох окончательно, идет подтопить нашу лежку. Витька на тот момент уже откинулся, а Олег с Пашкой завели какую политическую бодягу, поэтому мы отползли незамеченными. Батя зашурудил печку и отправил меня спать:

- Иди, я подожду, пока прогорит.

Я не заставил себя уговаривать, упал на нары, закуклился в два одеяла и моментально уснул. А проснулся от тихого стука в дверь.

Послышалось? Кого там могло принести? Если бы что-то случилось, не скреблись бы по-мышиному, а барабанили ногами.

Отец храпел за перегородкой, за окном мягко ухнуло: обвалился с дерева пласт снега. Подсвечивая телефоном, я прошел через большую комнату в сенцы, выглянул из окошка на террасу, никого не увидел. Хотел идти обратно, но стук повторился.

Я открыл и застыл на месте, глупо моргая.

На пороге стояла Оля – все в той же шубке, с распущенными волосами, на которых поблескивали снежинки.

- Ты… как меня нашла? – спросил не менее глупо.

- По пеленгу, - улыбнулась она, так же, как на той фотке из Тиндера.

По пеленгу? Да не все ли равно, если нашла.

Телефон куда-то делся, но я видел и в темноте. Осторожно перебирал ее волосы, стряхивая снежинки. Провел пальцами по щеке, нежной, прохладной, заметил, как блеснули ее глаза. Наклонился, коснулся губами ее губ…

- Женька, вставай, время к обеду!

- Па! – застонал я, - такой сон угробил!

- Эротический? Что, не успел сунуть? Или кончить?

- Па!!!

Но он только захохотал, как филин, и вышел. Хлопнула дверь, заскрипел под ногами снег.

Черт…

А ведь все казалось таким реальным. И даже то, что она нашла меня по пеленгу, во сне выглядело вполне логичным. Ведь я же отправил ей сообщение. А уж все остальное…

Теперь, на похмельную голову, настроение было уже вовсе не таким пушистым, как ночью. И отчетливо вспомнилась субботняя сценка – как ее, пьянющую, тащил домой отпустивший водителя… как там его? Федор? Да не все ли равно, как зовут ее папика?

Но с другой стороны… Ходит же она в Тиндер. И в кафе я видел ее с каким-то прилизанным блондином. Значит, не такая уж верная Пенелопа, ждущая, когда ее престарелый кошелек вырвется из семейного лона на вольный выпас.

Значит, есть шанс…

Шанс? На что? Трахнуть ее разок… эдак, по-соседски? Стоит ли из-за этого затеваться?

Ну да, чего там притворяться, я ее хотел, еще как. Может, и не с самого первого взгляда, хотя и тогда облизнулся на ее коленки, но со второго – точно. Когда пришла не чучелом в халате с опухшей физиономией, а красивой и злющей, прибавив к утреннему стояку еще несколько градусов. А уж когда возилась рядом с тряпкой, выпятив попу в клетчатых шортах... И я тогда представил, как все могло бы быть…

Но если бы мне нужно было только это, наверно, во сне я не гладил бы ее по волосам, сладко оттягивая момент поцелуя, а раздел бы там же, на пороге. Подсознание, сука, знает лучше, чего ты хочешь на самом деле.

Когда я пришел в Олегово логово, четверо хмурых мужиков доедали то ли поздний завтрак, то ли ранний обед. Вот уж точно, первое января – самый короткий день в году, не успеешь проснуться, а уже вечер. Долго спорили, идти ли в лес на зайца, в результате все-таки пошли, а я остался – не любил охоту ради охоты, когда другой еды полно. Прибрал немного, почистил картошки на вечер. Потом побродил вдоль берега реки, вышел на занесенные деревянные мостки, посмотрел, как опускается в тучи малиновое солнце.

Еще пару дней назад отчаянно тянуло уехать из дома подальше, побыть в мужской компании, но сейчас понял, что двух дней хватит. Хотелось увидеть Олю – и тогда уже решить, что делать дальше. Что-то – или ничего.

Охотники вернулись с одним несчастным зайцем, которого подстрелил отец, заявивший, что шкуру заберет Вере на варежки. Олег возразил, что одной шкуры не хватит, и они долго спорили, пока я свежевал тушку – приходилось в деревне у бабушки резать кроликов. Трех часов в винном маринаде не хватило, заяц получился жестким и вонючим. Может, под бухло и сошел бы, но я пить не стал. Сказал, что утром поеду домой. Витька с Пашкой решили побыть еще денек. Олег уговаривал всех остаться до Рождества, но согласился один отец: мол, мать все равно приедет только десятого, что ему одному делать дома.

Утром после завтрака все набились в Кота и проводили меня до дороги. Дальше я ехал один по нереально красивому зимнему лесу и вдруг поймал то самое ощущение, которого ждал от наступления нового года.

Что-то должно измениться.

Что-то уже изменилось…