17. Настя и Эмиль. Кто заказывал десерт?

— Прости, — он неслышной, но такой огромной тенью встает за моей спиной, — это было очень некрасиво с моей стороны.

— Знаешь, ты частишь с извинениями, Эмиль, — устало замечаю я, — сначала ввязался в спор на меня, решил попросить за него прощения. Теперь вот ляпнул гадость, и… Может, не стоит столько косячить?

Эмиль сначала гулко дышит, а потом опускает лоб на мой затылок, путаясь горячим дыханием в моих волосах.

— Я приревновал тебя, мышонок, — негромко сознается он, — это не оправдание, я знаю.

— Да брось, — я передергиваю плечами, — с чего бы ревновать? Я для вас девочка-заклад, ничего большего. Вы же там чуть ли не график составили, кто со мной первый переспит, а кто второй.

— Да, — честным вздохом откликается Эмиль, — только я тебя сейчас приревновал, Настя. К своему лучшему другу.

— Думаешь, я поверю? — я недовольно дергаю плечом. — Я ведь знаю, что если бы не ваш дурацкий спор, ты бы на меня даже не глянул. Сам же называешь меня мышью. Слишком блеклая, чтобы замечать.

— Слишком беззащитная, чтобы это игнорировать, — мужские пальцы ложатся на мои плечи и стискивают их с неожиданной силой, — слишком хрупкая и слишком сильно стремишься спрятаться от глаз других людей. Тебя хочется поймать и спрятать в сжатых ладонях от любой напасти. От любых глаз. От глаз моего лучшего друга, хотя я всегда был уверен, что из-за женщин с ним воевать не буду. Ты говоришь все это, потому что ты сама себя не видишь, мышонок. Хочешь, расскажу, что вижу я?

— Не очень, — недовольно бурчу я, прикидывая, как мне теперь выворачиваться из его хватки. И как избавиться от настойчивого томления, уже растопившего внизу моего живота маленькую адову конфорку.

— Ты очень закрываешься, мышонок, — Эмиль сам убирает руки с моих плеч, но только для того, чтобы, скользнув под моими запястьями, обвить меня руками за талию, — вот это платье. Оно восхитительно. Ты в нем — восхитительна. Ты могла надеть что-то ультракороткое, сказав мне о своей доступности, ты могла остаться в джинсах и послать меня к черту на рога…

— А, так этот вариант все-таки был? — я тяну это даже с легкой обидой, что не поддалась этому искушению.

— Но надела ты его, — одна из ладоней Эмиля скользит по ткани моего подола, разглаживая на нем невидимую складку, — и ты и вправду очаровательна, словно сказочная фея. Хочу ли я делиться твоим волшебством с этим прощелыгой Змеем? Ведь я же знаю, как он обходится с женщинами. Он ведь уже целовал тебя сегодня?

— М-м-м, — к моему горлу подкатывает ком, — это тебя не касается.

— Значит, целовал, — в мягком голосе Эмиля проявляются действительно жесткие нотки, — что ж, тогда я просто обязан лишить его этого преимущества.

Что-то в его голосе заставляет меня взбрыкнуть, рвануться наружу. Куда там. Меня плотно сжали клещи его рук.

— Эмиль, пре… — слова заканчиваются неожиданно, когда мягкие губы Эмиля жалят меня в шею. Ох…

Жгучий дурман растекается по венам, прорастает в них, ветвится во все стороны, ослепляя меня и лишая дара речи.

— Не бойся, мышонок, — хрипло шепчет Эмиль мне на ухо, — я не обижу.

Не обидит он! Тогда какого черта его рука уже делает у меня под юбкой? 

— Эмиль…

— Я остановлюсь, если скажешь, — его горячий шепот будто до самой души мне достает, — скажешь?

Наверное, мне стоит…

Самое глупое что можно сделать женщине после измены мужа — изменить ему самой.

Интересно, какой мудак это придумал? 

Я не останавливаю. Я просто тихо жмурюсь, пытаясь понять, что мне делать, а Эмиль сам все решает за меня.

Юбка ползет еще выше, безжалостно уступая широким мужским пальцам, не знающим ни стыда и ни совести. Быстро. Очень быстро. Когда уж тут думать?

Черт, надо его остановить, надо… 

Только как же хочется отключиться от всех «надо», и сделать хоть что-то…

Назло!

Я хотела от Назарова детей.

Я ждала, пока этот ублюдок дозреет.

Была правильной, скромной, удобной, такой, какой он хотел...

А он трахал на нашей с ним кровати свою губастую лярву!

Уж лучше бы честно сказал, что хочет развода. 

Я тихонько охаю, когда пальцы Эмиля касаются ткани трусиков.

— Тоже давно никого не было, мышка? — вкрадчиво шепчет мне в самое ухо этот наглый медведь. — Твой муж с тобой в постели смеет спать? У него точно все с головой в порядке?

— Льстишь? — это я выговариваю, запрокидывая голову и упираясь затылком в твердое плечо. — Чего только ни наболтаешь девчонке, чтобы уступила? Только спать с тобой я все равно не буду.

— Тогда давай вот так…

Он разворачивает меня к себе лицом быстро и просто, а потом подхватывает под бедра и усаживает прямо на широкий подоконник.

— Хочу видеть твое лицо, мышка, когда ты кончишь, — шепчет он, настойчиво разводя в стороны мои колени, и снова проскальзывая шершавыми ладонями по моим бедрам.

— Когда я что? — и тут я резко задыхаюсь от того, что он мне ответил на практике.

Твердые пальцы очень быстро пробираются под тонкую ткань, плавным движением скользят по скользким, и без его прикосновений пылающим складкам, многообещающе касаются клитора, а после стискивают его, выбивая из меня только восторженный возглас.

Настя, Настя, только вдумайся, что ты делаешь? На окне? С раздвинутыми ногами? Дала залезть себе в трусы?

Господи, да когда уже эта мерзость перестанет сверлить мне мозг?

Кто я? Мужняя жена? Не-а. Даже Дэн согласен с этим исходом и уже не скрывает, как ему не терпится всем рассказать о своей новой пассии. А скоро я перестану быть ему женой еще и официально. И ничего я Дэнчику уже не должна, раз и он мне не должен.

— Мне надо поднажать, чтобы ты перестала думать?

Эмиль не угрожает, он просто ставит перед собой задачу. Сказано поднажать — он и поднажимает, резко растирая мой клитор раз за разом.

Если у меня и были мысли до этого, то сейчас они и вовсе закончились.

Нет сил ничего думать, есть смысл тихонько похныкивать и вилять бедрами, пытаясь увернуться от этих безжалостных пальцев, чтобы не сойти с ума окончательно.

Нет, не выходит.

Он настигает меня всякий раз. И всякий раз его пальцы будто карают меня за то, что я допускаю мысль о прекращении этой сладкой пытки.

Может, все-таки не бежать? Не прекращать? И пусть он…

Он останавливается. Тогда, когда я, кажется, была уже готова сдаться на его милость, за секунду до самого пика.

— Эми-и-иль, — мой жалобный всхлип получает только кривую усмешку.

И он с минуту просто поглаживает меня там, не совершая ни малейшего дальнейшего притязания.

— Не передумала еще насчет того, что ты со мной не будешь, мышка? — с ласковым сочувствием интересуется Эмиль. — Кровать недалеко...

— Пф, — я фыркаю, пытаясь выглядеть независимой, что ужасно сложно, когда у тебя в трусах находится рука твоего собеседника, — если это все, что ты можешь, какая тебе кровать?

Ох, зря я это сказала.

Зрачки у Эмиля расширяются, и он одним только точным движением толкается пальцами глубже. Внутрь меня. Сразу тремя пальцами.

Ох!!!

— Эмиль, — я буквально захлебываюсь звуками от ощущений. А он приостанавливается, склоняясь ко мне ближе, будто затапливая меня кипящей лазурью своих глаз.

— Еще? — его мягкий шепот целует меня в полураскрытые губы вместо самого Эмиля.

— Еще! — я сама впиваюсь в его губу зубами, втягивая в поцелуй.

И вот тут начинается трах.

Вот этот языком трахает, не распыляясь на вкрадчивость и неторопливость. Натягивает мой рот на свой язык, иначе и не скажешь.

Его пальцы внутри меня не отстают от ритма.

Если интимный напор у него такой же — с ним нужно трахаться прямо на полу, никакая кровать этого не выдержит.

Настя, ты ведь несерьезно? Ты ведь не можешь! И думать об этом особенно! 

Могу, оказывается.

Это почти что танец, только вместо движений ног — судорожная возня на одном подоконнике.

Мои пальцы впиваются в твердые, кажущиеся литыми плечи. За них я пытаюсь удержаться, до того как упасть в бездну окончательно. Тщетно!

Под моим затылком холодное стекло, но мне это не помогает остыть или хотя бы чуть-чуть отодвинуть меня от закипания.

Он угадал. Секса у меня не было прилично.

И вот чтобы вот так — без прелюдий, на чистом порыве, на первом попавшемся подоконнике…

Дэн называл это «угасание чувств в браке» и утверждал, что это нормально. Просто нам стало нужно все больше условий, чтобы это было.

Слишком много стало «ты должна» и «ты не должна», обеспечивающих наличие его желания. Да и я… Я даже не припомню, чтобы с ним было вот так хоть бы и в первую брачную ночь, тот самый заветный первый раз, я и то так себя не ощущала.

Так, будто под моими закрытыми веками с громкими и звучными хлопками взрываются разноцветные фейерверки.

— Какая ты красивая, когда возбужденная, мышка, — Эмиль снова касается губами моего уха, заставляя меня лишь податься навстречу к нему, — такая красивая, глаз не оторвать. Так и хочется сделать вот так…

И без лишних пояснений он делает своей рукой только четыре движения. По настоящему резких. Добивающих. Роняющих меня в пропасть окончательно.

Оргазм скручивает меня тугим жгутом, выбивая откровенный крик изо рта и заставляя на несколько секунд напрочь забыть о всем остальном мире.

Все, что и остается — только мое дыхание да горячие пальцы Эмиля, поглаживающие меня по внутренней стороне бедра.

— Ты… Ты…

Он накрывает мои губы своим ртом, будто давая мне возможность собраться с мыслями, и на этот раз этот поцелуй снова похож на жесткий, грубый, требовательный трах, после которого на бедрах остаются синяки.

Хотя…

Я об этом знаю на данный момент только из романов. С Дэном у меня так никогда не было…

А с Эмилем будет? 

Эмиль растворяет своим напором эту случайную мысль о Назарове и будто будит во мне второе дыхание.

Нет, все-таки какой же он...

— Ну, скажи-ка мне, мышка, кто лучше целуется, я или Змей? — вкрадчиво тянет Эмиль, давая моим губам свободу. Заставляя задохнуться оторопью.

…Сволочь. Ничуть не лучше Змея. Тоже рассматривает меня как трофей на полочку. Розовая ленточка на финишной линии их соревнования.

Моя рука вспыхивает пылающей болью — пощечина у меня выходит очень тяжёлая. Душевная. Эмилю досталось за всех мудаков в моем нынешнем окружении.

— А вот теперь точно пошел вон, — членораздельно проговариваю я, в упор глядя в светлые глаза отшатнувшегося от моего напора шведа.

Удивительно, как быстро я восстанавливаю отказавшие мне ранее способности к разговору. В груди острой судорогой сводит пустая дыра.

И чего ради я в нем усомнилась? С того, что он прикинулся пай мальчиком и приготовил мне ужин?

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, так вроде? И чего я хотела от друга Эрика Лусито, спрашивается?