Глава 17

Я держалась ровно полтора дня. Это, между прочим, неплохой результат, если учитывать, что у меня есть работа из дома, слишком хорошая память и квартира в старом доме, где шаги нужного мужчины слышны так, будто вселенная специально издевается. Полтора дня я вела себя как зрелая, ироничная женщина, которой тридцать два, а не семнадцать. Работала, гуляла с Кнопкой, кормила Платона, редактировала перевод и не поднимала голову каждый раз, когда скрипела лестница. Ну, почти не поднимала.

На второй вечер меня окончательно добил редактор. Он прислал правки к сцене признания с комментарием: “Мало внутреннего конфликта, добавьте ощущение, что герой сам себя боится”. Я уставилась на экран и вслух сказала: “Уже добавила. Живу в этом”. Кнопка залаяла на батарею, Платон осуждающе моргнул, а я поняла, что если прямо сейчас не выйду из квартиры, то либо начну пить вино в одиночку, либо напишу Арсену что-нибудь унизительно честное.

Я выбрала прогулку. Во двор уже опускались сумерки, окна загорались одно за другим, где-то сверху пахло жареным луком и чужой семейной жизнью. Тамара Ильинична сидела у подъезда на скамейке с видом женщины, которая не вмешивается только потому, что ей пока не дали повод. Я уже почти прошла мимо, когда она вдруг сказала:

— Если мужчина тебе нравится, это ещё не значит, что он умный.

Я остановилась так резко, что Кнопка чуть не врезалась мне в щиколотку.

— Вы что, читаете мысли?

— Нет, — ответила Тамара Ильинична. — Просто у тебя лицо как у женщины, которая одновременно хочет плакать и кого-нибудь придушить. Это, Лида, всегда про чувства.

Я села рядом прежде, чем успела вспомнить о достоинстве. Иногда единственный плюс старых соседок в том, что им уже нечего терять, а значит, они говорят то, от чего другие деликатно отводят глаза.

— Он сказал, что нам лучше притормозить, — произнесла я, глядя прямо перед собой.

Тамара Ильинична хмыкнула так выразительно, будто это был не человеческий поступок, а новый вид грибка.

— Конечно. Мужчины, которые по-настоящему влипают, первым делом начинают изображать МЧС.

Я невольно фыркнула.

— Удивительно точный диагноз.

— Я литературу сорок лет преподавала. Там все они одинаковые: либо уходят в степь страдать, либо лезут под пули, либо сначала одно, потом другое.

— Он не литературный герой.

— Тем хуже. У литературных хоть есть редактор.

Я рассмеялась — зло, устало, но всё же рассмеялась. И от этого сразу стало чуть легче дышать. Может быть, правда была в том, что я слишком давно жила в состоянии настороженной автономии и теперь любое сильное чувство воспринимала как почти болезнь. Может быть, Арсен тоже. Только мужчины, в отличие от нас, чаще лечат такое дистанцией.

На лестнице мы столкнулись через час. Буквально. Я поднималась с пакетиком еды для котёнка, он спускался, видимо, выбросить мусор. На мгновение мы оказались так близко, что я почувствовала знакомый запах его куртки и тут же возненавидела собственное тело за то, как быстро оно всё помнит.

— Привет, — сказал Арсен.

— Какая неожиданная смелость, — ответила я.

Он вздохнул очень тихо. Не раздражённо. Скорее устало. И это, конечно, пробивало хуже любого спора.

— Лида, я…

— Нет, — сказала я спокойно. — Не надо. Если ты пришёл ещё раз красиво отступать, лучше сразу вынеси мусор и иди дальше. Я уже поняла концепцию.

Он смотрел на меня несколько секунд, не двигаясь. И я вдруг увидела, как сильно ему самому не нравится то, что он сделал. Это было очень невовремя. Потому что злиться на чужую трусость легче, когда она выглядит самодовольно. А когда она выглядит как реальная внутренняя борьба — сложнее. Значительно.

— Я не хочу отступать, — сказал он наконец.

— Тогда почему стоишь именно там?

Он ничего не ответил. И в этой паузе было больше правды, чем мне хотелось. Я обошла его первой. Не потому, что выиграла. А потому, что если бы осталась ещё на минуту, то либо поцеловала бы его снова, либо расплакалась. Ни то, ни другое не входило в мой план на достойную взрослую жизнь.