Глава 18

Иногда ребёнок произносит одну простую фразу — и вся твоя сложная взрослая система самозащиты летит к чёрту. У Сони это получилось в субботу утром, когда я искал её второй носок, кипятил кашу и мысленно одновременно ругался с Воронцовым, Лидой и самим собой. Соня сидела на стуле, обнимала кружку с какао и смотрела куда-то мимо меня. Потом вдруг спросила:

— Лида на нас обиделась?

Я замер с носком в руке.

— Почему ты так думаешь?

Соня пожала плечами. Не глядя на меня, очень тихо сказала:

— Она теперь улыбается только ртом.

В такие моменты особенно остро понимаешь, насколько дети видят больше, чем им полагается по возрасту. Я сел напротив неё, забыв про кашу, про носок, про всё. Шесть лет. Шесть. А она уже умеет различать настоящую улыбку и ту, которой взрослые прикрывают боль, чтобы никому не мешать.

— Это не из-за тебя, — сказал я.

— Я знаю, — ответила Соня. — Из-за тебя.

Мне захотелось засмеяться от безысходности. Или выйти во двор и постоять под дождём, хотя дождя не было. Или позвонить Анне и спросить, что делать, если твоя племянница эмоционально умнее тебя. Вместо этого я посмотрел на Соню и понял, что врать дальше уже не выйдет даже ради красивой мужской концепции “я лучше знаю, как всех защитить”.

— Возможно, — сказал я.

Соня кивнула, как будто это тоже был факт из понятного мира. Потом вдруг спросила:

— А ты её любишь?

Я замер так основательно, что каша на плите почти успела пригореть. Взрослые мужчины не отвечают на такие вопросы в восемь утра, с носком в руке и кашей на плите. У взрослых мужчин на это должны быть годы внутреннего отрицания, пара срывов и ещё хотя бы один дождливый вечер. Но Соня смотрела без хитрости, просто ожидая честности. И я, кажется, уже слишком устал от собственной лжи.

— Да, — сказал я тихо.

Она отпила какао и очень серьёзно добавила:

— Тогда не делай глупости.

Я закрыл глаза на секунду. Вот и всё. Конец. Если даже ребёнок в шесть лет понимает, что ты ведёшь себя как идиот, значит, ситуация официально вышла за пределы мужского контроля. Позже, когда я отвёл Соню к Лиде “показать новый рисунок” — формально, конечно, — я уже знал, что разговор неизбежен. Не потому, что так правильно. А потому, что иначе я буду и дальше жить рядом с женщиной, от которой не могу отвести взгляд, и делать вид, будто это можно решить дистанцией.

Дверь открыла Лида. Без макияжа, в длинной футболке, с заколотыми волосами и какой-то новой осторожностью в лице. Не холод, нет. Просто граница. Очень явная. Очень заслуженная. Соня тут же проскользнула мимо нас в квартиру, к Кнопке и Платону, как маленький опытный диверсант, оставляя взрослых разбираться самим.

— Можно? — спросил я.

— Это очень общий вопрос, — ответила Лида. — Но если ты про квартиру, то да. Если про мою нервную систему, то посмотрим.

Я вошёл. Закрыл дверь. Несколько секунд мы стояли в коридоре слишком близко и слишком молча. Из комнаты уже доносился голос Сони и возмущённое тявканье Кнопки. Обычная жизнь шла своим чередом, как всегда, именно в тот момент, когда внутри людей решается что-то непоправимо важное.

— Я неправильно сделал, — сказал я.

Лида подняла глаза. Без удивления. Будто и так знала, что я это скажу, просто ждала, когда сам дозрею.

— Продолжай.

— Я не хочу держаться от тебя подальше.

— Тогда зачем держишься?

Я провёл рукой по лицу, раздражённый прежде всего на себя. Как объяснить женщине, которая и так уже пережила мужское “я лучше знаю”, что у тебя это не от превосходства, а от страха? И не унизить этим ни её, ни себя окончательно?

— Потому что слишком давно отвечаю за то, что может пойти плохо, — сказал я. — И когда рядом появляется что-то важное, первая мысль — убрать это от риска. Даже если это выглядит как идиотизм. Что, как выяснилось, и есть идиотизм.

Лида молчала. Потом вдруг очень тихо выдохнула — не то смеясь, не то сдаваясь собственной злости.

— Ну слава богу, — сказала она. — Хоть кто-то это озвучил.

Я сделал шаг ближе. Не резко. Медленно. Так, чтобы у неё была возможность отодвинуться. Лида не отодвинулась. И в этот момент я понял, что если она сейчас скажет “поздно”, я это приму. А если скажет “останься”, то уже вряд ли смогу снова сделать шаг назад.

— Я люблю тебя, — сказала из комнаты Соня Кнопке. — Но ты психованная.

Лида закрыла глаза. Я тихо рассмеялся. И именно этим смехом, кажется, окончательно разрушилось всё, что мы ещё пытались держать на дистанции.