Глава 2

Я всегда думал, что дети привыкают быстрее взрослых. Наверное, когда-то это было правдой, но с Соней ничего не работало как “обычно”. Она не устраивала истерик, не капризничала, не требовала домой и не спрашивала каждый час, когда мама вернётся. Было бы легче, если бы спрашивала. Но Соня слишком рано поняла, что некоторые вопросы не имеют ответа, и теперь просто носила своё молчание как слишком тяжёлую для шести лет вещь. В новой квартире она ходила осторожно, будто боялась потревожить даже стены.

Я въехал в этот дом потому, что он был в стороне от прежней жизни. Старый центр, двор-колодец, люди, у которых есть привычка смотреть в окна, но нет привычки задавать правильные вопросы. Мне нужно было место, где можно пересидеть служебную грязь, закончить кое-какие разговоры с прошлым и научиться жить так, будто следующий день вообще существует. Про “учиться жить” я, правда, не очень понимал. А вот про то, как собрать детскую кровать, не затопить соседей и не дать ребёнку окончательно закрыться, понимал ещё меньше.

Ночью после переезда я почти не спал. Сначала сорвало трубу на кухне, потом мигнул свет, потом Соня заплакала, и этот звук в пустой квартире ударил сильнее, чем любая ругань на допросе. Потом на пороге появилась соседка снизу — с чёрным котёнком под курткой, бешеным шпицем и таким выражением лица, будто она одновременно устала от жизни и готова дать ей в морду. Обычно я быстро понимаю людей, хотя бы в первом приближении. С ней не вышло. Слишком живая, слишком колючая, слишком быстрая на язык. И слишком настоящая для двух часов ночи.

Утром Соня встала раньше меня. Я услышал тихие шаги по комнате и сразу проснулся, хотя до будильника было ещё сорок минут. Она сидела на подоконнике в спальне, обняв своего серого зайца, и смотрела во двор так сосредоточенно, будто от этого зависело что-то важное. Я остановился в дверях и вдруг понял, как она похудела за последние месяцы. Не телом даже, а будто изнутри. Дети должны занимать пространство громко, без стеснения, а Соня всё больше старалась помещаться в воздухе как можно тише.

— Хочешь есть? — спросил я.

Она пожала плечами. Это означало “не знаю”, “может быть”, “мне всё равно”, “не хочу тебя нагружать” — сразу всё. Я уже научился считывать её молчание, но легче от этого не становилось. На кухне я жарил омлет, обжигал пальцы о сковородку и краем глаза смотрел, как Соня сидит за столом в своей жёлтой футболке с лисой и не достаёт ногами до пола. У детей всё должно быть простым: завтрак, мультики, садик, сон. Когда вместо этого у тебя похороны, новые стены и дядя, который умеет драться и молчать, но не умеет правильно заплетать волосы, мир выходит кривой с самого начала.

Когда я выводил Соню во двор, мне казалось, что обойдётся без знакомства с местным населением. Я недооценил силу старых дворов. Они живут по своим законам: если ты прошёл через арку, тебя уже обсудили. Если вынес мусор, тебя почти приняли. Если пришёл с ребёнком, на тебя автоматически возлагаются надежды, подозрения и советы по питанию. Я увидел Лиду ещё до того, как она нас заметила. Она стояла у песочницы в тёмной куртке, сонная, взъерошенная, с поводком в руке и выражением лица человека, который внутренне проклинает всё, включая собственную мягкость.

Пёс её оказался ровно таким же, как ночью, — маленький, шумный и с нездоровой уверенностью, что может завалить любого. Самой Лиде это, кажется, не мешало. Она вообще производила впечатление женщины, рядом с которой любая катастрофа сначала получает язвительный комментарий, а потом помощь. Когда шпиц рванул ко мне, я успел подумать только, что сейчас либо укусят, либо упадёт она. Успел поймать её за локоть раньше, чем она встретилась лицом с асфальтом. Рука у неё была тёплая. Тонкая, но не слабая. И на секунду, совсем короткую, Лида посмотрела на меня без слов — раздражённо, удивлённо и чуть растерянно.

Соня рядом впервые за утро засмеялась. Из-за собаки, конечно. Но я всё равно запомнил этот звук. Лида тоже его услышала и сразу изменилась: голос стал мягче, лицо живее, колючесть отступила на полшага. Так бывает с людьми, которые на детей реагируют не умом, а сердцем, даже если сами этого не признают. Когда она сказала, что Кнопка ругается “только когда дышит”, Соня улыбнулась уже нормально, с ямочкой у щеки, которую я в последнее время видел всё реже. И именно в этот момент я впервые подумал, что соседка снизу может оказаться не просто неудобным элементом быта.

Я не любил это чувство. Любой человек рядом — это риск, а любая привязанность — слабое место, которое потом обязательно найдут и ударят. Я слишком хорошо знал, как это работает, и не собирался тащить в свою жизнь ещё кого-то, тем более женщину, которая уже явно умеет спасать всех подряд без моего участия. Но когда мы уходили через двор и Соня ещё раз оглянулась на Лиду, я поймал себя на том, что сам тоже посмотрел. Она стояла посреди двора, спорила с собакой, отвечала что-то соседке и выглядела так, будто держится из чистого упрямства. Я очень не любил женщин, которых хотелось рассматривать внимательнее. Обычно от этого всегда были проблемы.