Глава 3

Во второй половине дня я пыталась работать. Честно. Я открыла файл, перечитала сцену, где герой должен был признаться героине в любви под дождём, написала полстрочки, удалила их, потом ещё полстрочки и снова удалила. Переводить чужую страсть, когда в твоей собственной жизни максимум романтики — это шпиц, который рычит на пылесос, вообще отдельный вид издевательства. Сверху опять что-то двигали, потом наступила тишина, и я почему-то всё время ловила себя на том, что прислушиваюсь.

К трём часам Кнопка подошла ко мне с игрушечной косточкой и видом человека, который считает меня безответственной матерью. Я сдалась и пошла варить кофе. Платон сидел на подоконнике и следил за двором, как начальник охраны. Чёрный котёнок, которого я ещё не придумала как назвать, уже ел с таким жадным хлюпаньем, будто собирался до пенсии компенсировать вчерашнюю голодовку. Я смотрела на него и думала, что в моей жизни, кажется, всё стабильно только в одном: я продолжаю тащить в дом чужие проблемы с улицы.

Звонок в дверь прозвучал так неожиданно, что я чуть не выронила кружку. Никто нормальный ко мне без предупреждения не ходил. Бывший муж давно исчез из моего расписания после развода, курьеры обычно звонили заранее, соседи стучали. Кнопка сорвалась с места с воплем, Платон даже не повернул головы — он был выше этого. Я открыла дверь в состоянии лёгкой боевой готовности и замерла.

На площадке стояла Соня. В жёлтой кофте, с зайцем под мышкой и той самой серьёзной сосредоточенностью, которую я уже успела заметить. Рядом — Арсен, с пакетом в руке и выражением лица человека, который не привык просить, но сейчас вынужден.

— Извините, — сказал он. — У вас случайно нет градусника?

Я моргнула. Все заготовленные колкости тут же умерли, не родившись. За его плечом Соня выглядела какой-то слишком тихой даже для себя: щёки чуть розовее, глаза блестят, губы сухие. Я автоматически подалась вперёд и приложила ладонь к её лбу. Горячая.

— Господи, конечно, есть, — сказала я уже совсем другим голосом. — Вы чего стоите? Заходите.

Он явно хотел отказаться. Это было видно по тому, как напряглась челюсть и как он на секунду задержал взгляд на моём лице. Мужчины вроде него не любят заходить на чужую территорию, особенно когда не контролируют ситуацию. Но Соня чуть качнулась на месте, и я увидела, как он мгновенно перестал думать о своей гордости.

— Только ненадолго, — сказал Арсен.

— Все так говорят, — пробормотала я и посторонилась.

Кнопка, увидев вторжение, сначала взвизгнула от восторга, потом вспомнила, что вообще-то должна ненавидеть гостей, и зарычала на Арсена с коврика. Соня посмотрела на неё мутным, но заинтересованным взглядом. Платон неторопливо вышел в коридор, сел посреди прохода и уставился на всех с выражением древнего жреца, которому опять принесли не ту жертву. Арсен стоял в прихожей слишком большой для моего пространства, слишком собранный для моего беспорядка и слишком настороженный для человека, который просто пришёл за градусником.

— Проходите на кухню, — сказала я. — У меня там теплее. И свет нормальный.

Он кивнул, как будто соглашался не с предложением, а с неизбежностью. Соня села на стул так аккуратно, словно боялась что-нибудь испортить одним своим присутствием. Я достала термометр, стакан воды, детский сироп, который всегда держала дома из-за соседских детей и собственной тревожности, и только потом поняла, что веду себя как человек, у которого в жизни всё в порядке. А у меня, между прочим, на плите стоял кофе, перевод не был сделан, на батарее сох носок без пары, и вообще чужие мужчины с детьми не входили в мой план на ближайшие лет десять.

— Держи под мышкой, — сказала я Соне и показала, как надо. — Не кусается, обещаю.

Она кивнула. Арсен наблюдал за мной очень внимательно. Не оценивающе, не недоверчиво, а так, будто запоминал. Это почему-то сбивало. Я отвернулась к шкафчику, достала влажные салфетки и вдруг услышала его голос, тихий, непривычно мягкий:

— Спасибо.

Я повернулась. Он стоял, опираясь ладонью о косяк, и выглядел не как страшный сосед с затопленной квартирой, а как мужчина, который давно не знает, как быть в простых бытовых ситуациях. И это было хуже всего. Потому что к опасным мужчинам я умела не приближаться. А к усталым — не умела.