Глава 26

Когда я увидел Соню в прачечной, первое чувство было не облегчением. Оно пришло позже. Сначала была ярость. Холодная, чистая, почти прозрачная. Не на неё. На себя. На тех, кто дотянулся до ребёнка так близко. На то, как быстро всё дошло до самого слабого места. Соня сидела на полу за коробками, сжавшись в комок, и когда подняла на меня глаза, я понял, что не имею права развалиться даже на одну секунду. Поэтому просто опустился перед ней на колени и сказал:

— Всё. Я здесь.

Она не заплакала. Только вцепилась в меня обеими руками так сильно, что потом следы от маленьких пальцев остались на шее. Я поднял её и почувствовал, какая она лёгкая. Слишком лёгкая. Как будто мир всё ещё может унести её одним неосторожным движением. За моей спиной стояли Лида, Тамара Ильинична, какие-то соседи, но я видел только ребёнка, который дрожал, не издавая ни звука. Иногда молчание страшнее любого крика.

Дома я уложил Соню в кровать, сел рядом и ждал, пока она уснёт. Лида сидела в кресле у двери. Тоже молча. Без попыток вмешаться, без лишней нежности, которая в такие моменты только рвёт. Просто была рядом. И именно этим держала меня сильнее, чем любое “всё будет хорошо”, в которое я и так не верил. Когда Соня наконец провалилась в тяжёлый, рваный сон, Лида очень тихо вышла из комнаты. Я пошёл за ней через минуту.

На кухне она стояла у окна, обхватив себя руками. Я видел, как её трясёт, хотя голос у неё, когда она заговорила, был почти ровным.

— Это они?

— Да.

Она кивнула. Без вопросов. Видимо, уже знала ответ до того, как произнесла. Потом повернулась ко мне и сказала очень тихо:

— Я тебя сейчас либо ударю, либо обниму. Пока не решила.

Я подошёл сам. Обнял её. И только тогда понял, как сильно меня самого трясёт. Не внешне — внутри. Как после удара, который ты сначала не почувствовал, а потом вдруг весь организм понял, что могло быть. Лида уткнулась лицом мне в шею и выдохнула что-то нечленораздельное, злое, сломанное. Мне хотелось сказать ей, что всё кончится, что я не дам, что теперь уже точно. Но я слишком устал от обещаний, в которых нет смысла до тех пор, пока не сделано последнее.

— Я знаю, кто это организовал, — сказал я спустя какое-то время.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Тогда заканчивай.

Это прозвучало не как приказ. Как допуск. Как момент, после которого никакие полумеры уже не имеют права существовать. Я позвонил Воронцову прямо с её кухни. Говорил коротко. Имя. Адрес. Машина у арки. Женщина-посредник. Схема стала ясной окончательно: меня пытались выманить раньше, не получилось, и тогда полезли через ребёнка. После этого законных сомнений больше не оставалось даже у самых осторожных.

Когда я убрал телефон, Лида стояла напротив и смотрела так, будто уже всё понимает.

— Ты уйдёшь сегодня? — спросила она.

— Да.

На секунду она закрыла глаза. Потом открыла. И не сказала “не уходи”. Вот за это я, наверное, полюбил её окончательно. За то, что рядом с ней можно было не быть ни героем, ни жертвой. Просто человеком, который делает то, что должен, а она не мешает ему красивой истерикой, потому что понимает цену.

— Тогда я жду, — сказала Лида.

Мне хотелось поцеловать её так, чтобы запомнить на случай, если всё пойдёт плохо. Но в дверях детской тихо заплакала Соня, и мы оба разом повернули головы на этот звук. Вот так всё и устроено. Даже самые важные взрослые моменты в жизни иногда прерывает ребёнок, которому просто приснился страшный сон. И, наверное, именно ради этого и стоит драться до конца.