Глава 27

После истории с Соней во мне что-то окончательно встало на место. Страх никуда не делся. Наоборот, стал гуще, ближе к коже, как озноб перед температурой. Но вместе с ним пришла ясность. Я больше не колебалась между “может, я преувеличиваю” и “надо бы не мешать мужчинам разбираться”. Всё. Хватит. Если чья-то грязь добралась до ребёнка во дворе, значит, это уже не мужская территория и не его личное прошлое. Это наше настоящее. И в этом настоящем я тоже имею голос, руки и право действовать.

Когда Арсен ушёл, я не села плакать и не принялась метаться по квартире, как в дурном сериале. Я собрала Соне маленький рюкзак: сменную футболку, зайца, бутылку воды, печенье. Проверила зарядки, документы, телефон. Написала Тане, с которой давно не виделась, но которая всё ещё была единственным человеком, умеющим одновременно привезти еду, ругаться матом и не задавать идиотских вопросов. Она ответила через минуту: “Еду. У кого убивать?”

Потом я пошла к Тамаре Ильиничне. Открыла она сразу, будто стояла у двери с внутренним радаром.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она спокойно.

— Нам может понадобиться помощь.

— Конечно понадобится, — ответила она так, будто я попросила соли.

Вот в этом и была вся сила старых дворов. Пока всё тихо, все обсуждают, кто к кому пришёл и почему опять мусор не туда поставили. Но стоит случиться настоящей беде — и из сплетников вырастают люди, которые знают, кого куда позвать, кто живёт на четвёртом с машиной, у кого зять в полиции, а кто просто будет сидеть с ребёнком столько, сколько нужно. Тамара Ильинична уже знала, кому звонить. Я даже не спросила, откуда. Некоторые вещи в таких домах лучше принимать как природное явление.

К вечеру у нас образовался почти штаб. Таня приехала с пакетом еды, аптечкой и выражением лица, будто давно ждала случая законно кого-нибудь ненавидеть. Соня сидела у меня на кухне с Платоном на коленях, уже спокойнее, но всё ещё слишком тихая. Кнопка не отходила от неё ни на шаг, изображая маленького нервного телохранителя. Я ходила между ними, наливала чай, пыталась не смотреть на часы и понимала, что больше всего на свете сейчас хочу просто услышать шаги Арсена на лестнице.

Таня, как ни странно, вела себя деликатно. То есть в её версии деликатности. Она не лезла в душу, не задавала вопросов про “ну как ты это всё выдерживаешь”, только один раз, когда мы остались на кухне вдвоём, посмотрела на меня очень серьёзно и сказала:

— Ты знаешь, что уже семья, да?

Я замерла с чайником в руке.

— Не надо сейчас вот этого.

— А я и не умиляюсь, — отрезала Таня. — Я констатирую. Ты так смотришь на ребёнка, будто он твой. И на него — тоже.

Я не ответила. Потому что иногда самые ужасные вещи в жизни — это не катастрофы, а чужая точность. Я действительно уже думала о них не как о “соседе сверху и его племяннице”. А как о тех, кого надо дождаться домой. С кем связано слишком много воздуха внутри меня. И это было страшнее любых внешних угроз, потому что от этого уже не спрятаться ни за сарказм, ни за жизненный опыт.

Позже, когда Соня заснула у меня в спальне, а Таня с Тамарой Ильиничной дежурили на кухне как две боевые пенсионерки из параллельной реальности, я вышла на лестничную площадку. Просто постоять в тишине. Старый дом ночью дышал по-другому. Где-то скрипнула ступенька, внизу хлопнула дверь, по трубе прошёл звук воды. Я стояла и думала только об одном: если Арсен вернётся и снова начнёт нести свой благородный бред про “тебе лучше без меня”, я его, наверное, сначала поцелую, а потом укушу. Потому что хватит. Я уже выбрала. Даже если он ещё нет.