Глава 29

Хуже ожидания может быть только ожидание в старом доме, где ты слышишь слишком много. Каждый шорох, каждую машину во дворе, каждый шаг на лестнице. После того как Арсен уехал, я не находила себе места. Таня пыталась варить кофе, Тамара Ильинична проверяла телефон чаще, чем, наверное, за весь предыдущий год, Соня спала у меня в комнате, Кнопка лежала у её двери, как маленький злой ангел-хранитель. А я всё ходила от окна к столу и обратно, будто если двигаться, то страх не успеет вцепиться так глубоко.

Час ночи растянулся до состояния отдельной эпохи. За окном двор казался чужим: мокрый асфальт, редкие огни, чёрные окна напротив. Я сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и вдруг очень ясно поняла, что больше не умею думать о своей жизни отдельно от него. Это не была романтическая мысль. Скорее страшная. Потому что раньше я всегда оставляла себе внутреннюю дверь на выход, даже в лучшие моменты. А теперь двери, кажется, уже не было. Или я сама её захлопнула.

Звонок раздался в два часа семь минут. Не телефонный. В домофон. Я так подскочила, что Таня выругалась за спиной. Тамара Ильинична первой подошла к трубке — конечно. Послушала секунду, потом резко обернулась ко мне:

— Это Воронцов. Говорит, открой.

Я нажала кнопку и почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Не от страха даже. От предчувствия, которое всегда приходит раньше слов. Через минуту в дверь постучали. Я открыла — и увидела сначала Воронцова, бледного, мокрого, напряжённого, а уже за ним Арсена. Живого. На ногах. С серым лицом, в распахнутой куртке, с кровью на рукаве и тем самым взглядом, от которого у меня в груди всё оборвалось и тут же срослось обратно.

Я не помню, как дошла до него. Помню только, что сначала хотела ударить, потом обнять, потом заорать, и в итоге просто вцепилась обеими руками в его куртку, будто иначе он снова исчезнет. Арсен выдохнул — тяжело, устало, но с каким-то таким облегчением, словно последние несколько часов сам жил только на одном этом моменте.

— Всё, — сказал он тихо. — Всё закончилось.

Я не поверила. Не потому, что решила, будто он врёт. А потому, что после слишком долгого страха слово “всё” звучит почти неприлично коротко. Слишком мало для того, что мы пережили.

— Где? — спросила я, отступая ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Куда тебя ранило?

— Плечо. Ничего серьёзного.

— Ненавижу мужчин, которые говорят “ничего серьёзного” с кровью на рукаве.

Таня уже тащила аптечку. Воронцов что-то коротко сказал Тамаре Ильиничне и исчез так же тихо, как появился. Умный человек. Даже в такой момент понял, когда надо оставить чужих людей наедине с их выжившим чудом. Я завела Арсена на кухню, усадила на стул и только потом заметила, как сильно дрожат мои руки.

— Лида, — сказал он.

— Молчи.

— Но…

— Молчи, я сейчас либо разрыдаюсь, либо придушу тебя бинтом.

Он не стал спорить. И вот это, возможно, было самым пугающим доказательством, что ему действительно досталось. Я разрезала рукав, увидела длинную рваную царапину по плечу, кровь, ссадины, синяк у скулы — и выдохнула так резко, что сама испугалась этого звука. Не смертельно. Не страшно в медицинском смысле. Просто достаточно, чтобы меня всё ещё трясло от отложенного ужаса.

Когда я обрабатывала рану, Арсен смотрел на меня не отрываясь. Я чувствовала это кожей. И в какой-то момент, подняв глаза, увидела в его лице то, что никогда не перепутаю больше ни с чем. Не благодарность. Не усталость. Любовь. Чистую, выжатую до сути, без красивых слов, но от этого только более настоящую. Именно тогда я поняла: всё. Это уже не история про соседей, опасность и случайное сближение. Это история про дом. Про семью. Про тех, кого я больше не отпущу просто потому, что кому-то страшно.