Глава 31

Тихое утро после большой беды всегда кажется подозрительным. Как будто мир слишком старательно изображает нормальность, а ты ещё помнишь его вчерашнее лицо и не можешь до конца поверить в сегодняшний свет. Через два дня после той ночи я сидела на кухне, резала яблоки для Сони и ловила себя на том, что всё время прислушиваюсь: не хлопнет ли дверь слишком резко, не звякнет ли телефон не тем тоном, не появится ли во дворе тот самый ненужный человек. Привычка к угрозе уходит медленно. Почти так же медленно, как привычка к одиночеству.

Арсен был у себя наверху. Формально он “отдыхал”, фактически — пытался одной рукой что-то передвигать, за что уже получил от меня лекцию и обещание прибить его лично, если швы разойдутся. Соня рисовала за столом рядом с Платоном, который, кажется, окончательно признал её существом достойным. Кнопка спала на подушке у батареи после тяжёлой ночной смены в охране человеческой психики. Всё выглядело спокойно. Почти счастливо. Именно это и пугало.

Тамара Ильинична пришла с утра пораньше, принесла блинчики и выражение лица женщины, которая уже всё знает, но хочет услышать официальную версию. Я налила ей чай и села напротив, приготовившись к неизбежному.

— Ну? — спросила она.

— Что “ну”?

— Лида, я старая, а не бестолковая. Мужчина выжил, ребёнок цел, ты ходишь как человек, которому наконец перестало быть холодно внутри. Я жду подробностей.

Я рассмеялась. Наверное, первый раз за много дней совсем без надрыва. И сразу поняла, как мне этого не хватало. Просто смеяться, а не прикрываться смехом.

— Он сказал, что любит меня, — призналась я.

Тамара Ильинична кивнула так, будто всегда знала именно этот исход и теперь просто отмечает исполнение прогноза.

— Логично.

— Всё? Это ваша реакция?

— А что ты хотела? Чтобы я упала в обморок? Он на тебя давно так смотрит, будто ты последний свет в этом доме.

Я открыла рот, потом закрыла. Иногда старые женщины умеют говорить то, после чего просто нечего добавить. Особенно если ты сама в глубине души уже знала то же самое, но боялась формулировать. Соня в этот момент подняла голову от рисунка и спросила:

— А Лида теперь моя?

Я поперхнулась чаем. Тамара Ильинична не поперхнулась ничем, потому что, кажется, вообще была готова ко всему.

— В некотором смысле, — ответила она раньше меня.

— Тамара Ильинична!

— Что? Ребёнок спросил по существу.

Соня очень серьёзно кивнула, как будто получила юридически значимую информацию, и вернулась к рисунку. Я же сидела, глядя в чашку, и понимала: да, всё уже изменилось. Не в момент признания даже. Раньше. Просто теперь это стало невозможно отрицать. Не сосед сверху, не чужой мужчина с проблемами, не история на грани. Мой человек. Мой дом. Мой ужасно сложный, упрямый, раненый путь к тому, что я так долго не верила, что вообще существует.