Глава 32

Мне было страшнее возвращаться к Лиде после всего, чем идти в ту ночь на встречу. Возможно, это звучит как плохая мужская метафора, но я знал, о чём говорю. С врагом всё понятно: угроза, расчёт, удар, ответ. С любовью хуже. Особенно если ты много лет жил так, будто рядом с тобой можно только пострадать. Я стоял у её двери, опираясь на ещё ноющее плечо, и впервые за долгое время чувствовал себя человеком, которому действительно есть что потерять не в теории, а в самом простом, бытовом смысле.

Дверь открыла Соня. За её спиной сразу вылетела Кнопка, гавкнула для порядка и тут же передумала. Лида выглянула из кухни, вытерла руки о полотенце и остановилась, увидев меня. И всё. На секунду старый дом, наверное, перестал скрипеть. Во всяком случае, мне так показалось.

— Ты почему стоишь как курьер плохих новостей? — спросила она.

— Потому что нервничаю.

Лида подняла брови. Соня очень мудро взяла Кнопку на руки и унесла её в комнату, оставляя взрослых разбираться. Ребёнок действительно был пугающе наблюдательным.

— Заходи, — сказала Лида уже тише.

На кухне было тепло, пахло выпечкой и чем-то домашним, что до сих пор иногда ставило меня в тупик. Настоящий дом не всегда узнаёшь сразу, особенно если давно жил в квартирах, где только ночуешь. Лида не торопила. Просто поставила передо мной чай и села напротив. Я посмотрел на её руки, на кружку, на солнечное пятно у окна и вдруг понял, что привычные заготовки тут не работают. Нельзя сказать “мне надо поговорить” таким тоном, будто сейчас допрос. Нельзя просить остаться в твоей жизни, продолжая стоять у двери внутренне.

— Я не умею это нормально, — сказал я честно.

— Прекрасное начало, — отозвалась Лида. — Уже интересно.

— Я всё время думал, что после этого должен уйти. Что как только всё закончится, будет правильно не втягивать тебя дальше. Не делать вид, что у нас может быть что-то простое.

Она смотрела молча. Очень внимательно. И я уже видел в её лице тот самый момент, когда ещё чуть-чуть — и она либо пошлёт меня к чёрту, либо спасёт от самого себя. Заслуженно в обоих случаях.

— Но проблема в том, — продолжил я, — что я больше не хочу “правильно”. Я хочу домой. К тебе. К Соне. Даже к собаке, которая меня презирает через день. Хочу знать, что вы в порядке. Хочу быть там, где есть ты. Если ты меня туда пустишь.

Лида долго не отвечала. Потом поставила кружку, встала, обошла стол и остановилась рядом. Я поднял голову. И увидел у неё на лице не слёзы, не пафос, а усталую, тёплую, почти неверящую нежность.

— Господи, Арсен, — сказала она тихо. — Ты всё-таки научился просить как человек, а не как бронежилет.

Я выдохнул. Наверное, впервые нормально за весь этот день. Она положила ладонь мне на щёку, а потом очень спокойно добавила:

— Я тебя уже давно пустила. Ты просто всё это время стоял на пороге и драматично страдал.

Я рассмеялся. Она тоже. И в этом смехе было столько облегчения, что мне захотелось запомнить его лучше любого признания. Потом я притянул Лиду к себе. Она села ко мне на колени осторожно, чтобы не задеть плечо, и поцеловала первой. И вот тогда я окончательно понял: уйти после этого уже невозможно. Да и не хочется.