Глава 11

Мне уже пора было выходить, а я все еще металась по квартире между шкафом и зеркалом. Наше свидание в библиотеке должно было быть особенным. До этого Евгений видел меня только в осеннем плащике, а я его пусть и в чудесном, но так жадно скрывающем фигуру пальто. И вот сейчас, наконец, мы должны будем друг перед другом снять первый слой одежды. Мне казалось, что это не что иное, как переход на новый этап отношений.

Вот только этап этот мог стать последним. Потому что надеть мне было совершенно нечего. Учитывая, что последнее время я ходила исключительно на работу и в магазин за продуктами, можно представить, как выглядел мой гардероб.

Перемерив все свои блузочки, я так и не смогла выбрать ту, которая хоть немного намекала бы на то, что она скрывает женское тело, сосуд любви и неиссякаемый источник наслаждения. Нет, моя одежда могла скрывать только среднестатистического работника отдела кадров.

Раскидав одежду по всем поверхностям, я так и осталась стоять перед зеркалом в трусиках и бюстгальтере. В этот момент и раздался телефонный звонок:

– Верочка, вы готовы? Жду вас у подъезда! – возвестил Евгений, вызвав у меня новый приступ паники.

– Уже иду! – заверила его я и выхватила из шкафа последнюю оставшуюся висеть в нем вещь. Темное короткое платье, которое я когда-то покупала на корпоратив. В принципе, именно в нем я и посещала все праздничные мероприятия на работе.

Особенного в нем не было совершенно ничего, кроме нескольких рядов пайеток, идущих вдоль неглубокого выреза и длинных рукавов. Но и этот вариант казался мне крайне смелым. Хотя других и не было. Быстро нацепив платье, я глянула в зеркало, чтобы убедиться, что ничего не перепутала и не напялила его швами наружу.

Глянула и застыла. Из зеркала на меня смотрела совершенно не та девушка, которая еще совсем недавно ревела, выкидывая дурацкого плюшевого мишку. Эта милая блондинка с красивой стрижкой и яркими горящими зелеными глазами никак не могла быть мной, Верой. У меня что, правда зеленые глаза, а не тускло-серые?

Я непонимающе покрутилась перед зеркалом. И куда девался животик, который – я точно помню! – всегда выпирал, когда я раньше надевала это платье? Сейчас на него даже не было намека.

Я провела рукой по откуда-то взявшейся линии талии и зачарованно пробормотала «Вот дела!». Хотя, если подумать, все это было вполне объяснимо. Всю неделю я не то чтобы не успевала побаловать себя любимыми пирожными. Мне не хватало времени даже на то, чтобы нормально пообедать. А вместо ужина я бежала гулять с собакой в компании самого чудесного из мужчин.

Улыбнувшись своему отражению, я накинула плащ и побежала навстречу Евгению. Ждать лифта терпения не хватало, и я часто заработала ногами, отстукивая по лестничным ступенькам победную дробь.

– Верочка, чудесно выглядите, – Евгений Шерер расплылся в довольной улыбке, совершенно меня смутив.

– Да нет… это я просто… причесалась… и вот это вот все… – забормотала я почему-то извиняющимся тоном, отметив про себя, что мне пора бы уже научиться принимать комплименты.

Хорошо еще, что Евгений не заметил, как густо я покраснела. Ну или очень тактично сделал вид, что все нормально.

– Прошу вас! – он распахнул передо мной дверцу огромного белоснежного авто.

К такому я была не готова. Вообще до сих пор я как-то даже не думала, что у моего кумира может быть автомобиль. Тем более такой шикарный и белоснежный. От этого всего я окончательно смутилась и забормотала что-то вроде:

– Да, в-общем, тут и пешком недалеко… всего пару кварталов… так что вот… я бы вот бы преодолела бы…

– Верочка, неужели я позволю, чтобы такая красивая женщина шла на поэтический вечер по лужам?

Поняв, что пора закрыть рот, пока мой единственный поклонник не сбежал сломя голову, я прикусила язык и неловко, бочком, пробралась на пассажирское сиденье. Салон встретил меня приветливо, сразу обняв теплом, идущим прямо от сиденья и запахом ванили. От всего этого у меня закружилась голова и стало казаться, что все это мне только снится и стоит сделать неловкое движение, и я проснусь и снова стану пухляшкой Верой, которой предстоит бежать на работу под проливным дождем.

Наверное, поэтому всю дорогу я боялась даже пошевелиться и сидела с таким видом, словно проглотила черенок от лопаты. Евгений искоса поглядывал на меня, и мне казалось, что он прячет улыбку, происхождение которой я не понимала и от этого чувствовала себя еще более скованно.

Наконец, автомобиль остановился около обшарпанного здания библиотеки. И я, чуть не навернувшись в лужу, выскочила из салона.

– Вера, наконец-то! – всплеснула руками Серафима Ивановна, как только мы проникли внутрь. – Я уж думала ты после той истории с грибом на голове вообще больше не решишься на улицу выйти….

– Тссс! – цыкнула я на библиотекаршу и одними глазами показала на своего спутника. Еще не хватало, чтобы Евгений Шерер узнал такие прозаические подробности из моей жизни.

Серафима Ивановна поняла все правильно. Более того, окинув его оценивающим взглядом, она вообще как-то даже стала ниже ростом. Да уж, этот мужчина воздействовал на женщин всех возрастов гипнотически.

– Проходите, раздевайтесь, – услужливо залепетала она, приглашая нас в читальный зал. – Изольда сейчас подойдет.

Евгений протянул руки к моим плечам, явно намереваясь помочь мне расстаться с плащиком. Я не стала сопротивляться и почти элегантно выскочила из него. Шерер сразу скользнул по моей фигуре таким взглядом, от которого кровь у меня буквально вскипела. Медленно, словно лаская глазами, он провел им вверх по ногам, задержался на бедрах, коснулся талии и тут же поднялся выше, разглядывая грудь, которая к этому моменту уже начала довольно сильно волноваться. Я старалась унять дыхание, которое заставляло ее вздыматься и выглядывать из разреза, словно желая выяснить, а что, что, собственно, там, снаружи происходит?

Проделав долгий путь от моих ступней до лица, взгляд Шерера, наконец, притормозил, достигнув моих губ. Я, замерев, следила за реакцией адвоката. Все же я, пожалуй, была еще слишком далека от идеала. Но он улыбнулся, и все тревоги исчезли.

Евгений снял свое пальто и остался в модных узких брюках и белоснежной рубашке, рукава которой были как-то одновременно стильно и элегантно подвернуты. Верхняя пуговка, у самого воротника, была расстегнута, обнажая кусочек загорелой кожи. Я буквально впилась в него глазами и разве что не облизнулась.

– Что ж, пойдемте слушать поэзию? – он протянул мне руку.

– Поэзию? – встрепенулась я. Надо же, я, кажется, совсем забыла, зачем мы сюда пришли.

Быстренько попытавшись привести голову в порядок и вытряхнуть из организма все не вовремя разгулявшиеся гормоны, я протянула ему свою пятерню и блаженно прикрыла глаза, коснувшись его теплой и какой-то чудесно успокаивающей ладони:

– Пойдемте!

Даже мне, человеку далекому от литературы, сразу стало понятно, что Изольда Вольнолюбова – не самый популярный поэт современности. Кроме нас ознакомиться с ее творчеством пришли несколько импозантных дам неопределенного возраста. Меня это как-то сразу насторожило. Не хотелось, чтобы Евгений решил, что я из их когорты. Но объяснять что-то было уже поздно.

– Уважаемые читатели! – торжественно обратилась к собравшимся Серафима Ивановна. – Рада представить вам Изольду Вольнолюбову, талантливую поэтессу, из-под пера которой вышло более тысячи стихотворений и поэм. После творческой встречи вы сможете приобрести сборники с автографом автора.

В этот момент дверь скрипнула и в читальный зал вошла… нет, вплыла сама героиня вечера. Гордо вскинув голову, она прошествовала в центр комнаты, окинув царственным взором скудную аудиторию. Выглядела поэтесса настолько потрясающе, что мы с Евгением не удержались, переглянулись и тихонько хмыкнули, совсем как двоечники на скучном уроке.

Эта невысокая полненькая женщина, казалось, была окрашена всего в два цвета: черный и красный. Волосы, гладко зачесанные и собранные в высокий пучок, под светом электрических ламп отливали синевой. Алые губы выделялись на бледном лице как вишенки, выброшенные чьей-то безжалостной рукой в сугроб. А на платье цвета крови дракона было невозможно долго смотреть. Глаза начинали слезиться, как будто по неосторожности бросил взгляд на жаркое июльское солнце. Смотрелся весь этот роковой монохром в стенах районной библиотеки примерно так же уместно, как яркие пластиковые бусы на шее у послушницы монастыря.

Не обращая внимания на производимый ею эффект, Изольда подняла руку с аккуратно выкрашенными пронзительно – красным лаком ногтями ко лбу и, приняв позу опечаленной лебедушки, начала нараспев декламировать:

– Как эта ночь полна луною,

Моя душа полна тобою,

Сгорая от любви огня

Мечтаю встретить я тебя…

Собравшиеся тетушки тут же принялись раскачивать головами в такт этому творению. Я опасливо скосила глаза на Евгения. Как и опасалась, он, судя по всему, находился в глубоком шоке. Его прекрасные карие глаза были широко распахнуты и, казалось, остекленели. Только поэтесса отражалась в них ярко-красной искоркой.

Словно почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне и одними губами спросил:

– Что это?

Я дернула плечами, давая понять, что и сама вообще-то поражена.

Изольда тем временем закончила читать стихотворение про свет луны и, поменяв у лба руку с левой на правую, приступила к следующему:

– Из своей любви я соткала бы ткань

И накрыла бы ею тебя.

Я проснулась сегодня в такую рань,

Чтобы снова любить тебя.

Мои перси вздымает любви волна

Ожидая сегодня тебя!

С каждой строфой мне делалось все страшнее. Ну вот куда я притащила Евгения, этого утонченного человека, явно обладающего отменным вкусом. Я бы ни капельки не удивилась, если бы он встал и, обдав презрением все собравшиеся в этом зале перси, включая мои, в негодовании вышел вон.

Но четверостишие шло за четверостишием, а ничего такого не происходило. И вот, наконец, в тот момент, когда уста лирической героини сего произведения разверзлись, ожидая «плена сладострастного», рядом со мной раздалось сдержанное хрюканье.

Я скосила глаза на Евгения. Тот как-то совершенно не по-здоровому покраснел, явно стараясь изо всех сил сдержать внутри что-то рвущееся наружу.

– Плохо, да? – шепотом спросила я и заботливо дотронулась до его плеча.

И тут он изо всех сил замотал головой, на его глаза навернулись слезы, и он, уже, видимо, совершенно потеряв над собой контроль, разразился громким раскатистым хохотом. Уста так и не сумели попасть в плен, которого так алкали, потому что все взгляды в этот момент были прикованы к моему спутнику. И даже Изольда Вольнолюбова спустилась с облаков, среди которых витала последние полчаса и непонимающе уставилась на нашу парочку.

Конечно, в этот момент я могла бы сказать, что человек нуждается в медицинской помощи и вывести Евгения из зала. Или извиниться, сославшись на стресс и плохую экологию. Такие варианты я прокручивала уже потом, когда мы покинули стены районной библиотеки. Видимо, навсегда.

Ну а в тот момент, под пристальными взглядами ценителей поэзии, я вдруг тоненько хихикнула разок, другой, а потом, сложившись пополам, захохотала так же заливисто, как и Евгений. Мы смеялись до коликов, до слез, практически до потери пульса.

Приходить в себя я начала лишь в тот момент, когда адвокат протянул мне белоснежный шелковый платок, явно намекая на то, что мне пора утереть потоком льющиеся слезы. Протерев мокрые щеки, я, наконец, подняла глаза на поэтессу.

Ее лицо в этот момент по цвету совершенно сравнялось с платьем, а из-под наклеенных густо-черных ресниц вырывались молнии, готовые поразить нас на месте.

– Прошу прощения, – запоздало пролепетала я.

– Грубым и черствым людям не понять тонкой души поэта, – произнесла она и еще выше вздернула голову.

Я была готова признать, что являюсь воплощением душевной черствости и с позором удалиться. Но мой спутник так просто сдаваться не хотел.

– Поэта? – с вызовом произнес он. – Да вы хоть знаете, что такое настоящая поэзия?

Вскочив со своего места, он вышел на середину зала и, с вызовом смотря в толпу, начал читать:

– Кое-как удалось разлучиться

И постылый огонь потушить.

Враг мой вечный, пора научиться

Вам кого-нибудь вправду любить.

Голос его звучал тихо и просто, но почему-то у меня по коже побежали мурашки. Остальные тоже слушали внимательно, покачивая в такт головами.

– Но это же не ваши стихи! – возмутилась Изольда, оборвав адвоката на полуслове.

– Конечно, это Ахаматова, – признал он.

– Конечно, куда вам! – фыркнула поэтесса. – Слогать строфы – это не так легко, как оскорблять беззащитных женщин.

Евгений лишь выставил вперед руку и, набрав в легкие воздуха, объявил:

– Экспромт!

Когда танцует осень по асфальту,

Ступая туфельками желтых листьев мягко,

Я пробираюсь в дальний ряд партера

И терпеливо жду, когда на сцену выйдет Вера.

Произнеся мое имя, он посмотрел мне прямо в глаза. И в этот момент меня бросило одновременно и в жар и в холод. Сердце пело и заходилось в диком танце. Что это, если не самое прекрасное признание в любви из всех, что я когда-либо слышала?

Дрожащими руками я закрыла лицо, стараясь не разреветься перед всеми. Как будто мои ладошки могли удержать Ниагарский водопад, готовый вот-вот хлынуть из глаз. Пожалуй, я затопила бы всю эту библиотеку со всеми ее многочисленными фолиантами, если бы в этот момент не раздался скрипучий голос:

– Прелестно, это было прелестно.

Голос принадлежал похожей на черепаху Тортиллу тетушке. Не обращая на меня никакого внимания, она начала звонко аплодировать. И остальные любительницы поэзии, сначала робко, а потом все более уверенно, поддержали ее. Наверное, это был успех.

– Скажите, юноша, – обратилась к нему все та же Тортилла, закончив оббивать ладони. – А под каким псевдонимом вы публикуетесь?

– Я не публикуюсь, – с достоинством ответил Евгений, оторвав, наконец, от меня взгляд. – Я пишу только для дорогих мне людей.

– Да что вы! – всплеснула руками тетушка. – А я бы сказала, что ваш стиль очень похож на творения Рузанны Любовной. Признавайтесь, шалунишка, это вы?

– Никакая я не Рузанна, – буркнул адвокат. – И уж тем более не Любовная.

Он резко подошел ко мне и, взял за руку:

– Пойдем?

– Пойдем, – кивнула я, готовая в этот момент отправиться к ним хоть на край света, хоть к черту на куличики.