14

Молчание затягивается на добрых пару минут. Удушливое, напряженное и вместе с тем томное. Оно кружит голову, смущает и бесит до нервной дрожи.

Я никогда не умела правильно интерпретировать свои чувства, принимать их, выражать. Всегда все каким-то неведомым даже мне самой образом переворачивалось с ног на голову: забота превращалась в упрек, смущение — в гнев, любовь — в раздражение, желание — в холод. Я привыкла обороняться, привыкла быть начеку и прятать себя настоящую, чтобы никто больше не смог задеть и добраться до самого уязвимого, но Богдан Красавин почему-то играючи, с легкостью разбивает наносное, минуя все барьеры. Он забирается прямо под кожу и дергает там что-то своими провокациями.

Вот и сейчас его неотрывный взгляд, полный снисходительного веселья, поднимает со дна моей души мутную взвесь из злости и протеста.

К черту! — решаю одномоментно. Никаких оправданий! С какой еще стати я буду что-то доказывать зарвавшемуся щенку? Кто он вообще такой, чтобы судить? Тем более, судить со своей порочной, шкурной колокольни, навешивая ярлыки!

— Все рассмотрела? Или мне покрутиться? — издевательски осведомляется боксерик, заставляя меня задрожать от утихнувшего было бешенства. — Я в принципе не против, но время — деньги, а у меня ещё…

— Сколько? — прерываю очередной поток уничижительной иронии, иначе, клянусь, меня увезут отсюда в наручниках. Руки так и чешутся от жажды насилия, и чтобы занять их, лезу за кошельком — так будет нагляднее.

— Серьезно? — вырывается у щенка смешок. А мне вдруг тоже становится как-то так злорадно от понимания, что мальчик сам дал возможность поставить его на место.

— Ну, время же деньги, — поясняю ехидно, отвечая ему тем же превосходством во взгляде, коим он осыпает меня со встречи в ресторане.

— По-твоему, я это имел…

— Мне плевать, что ты там имел, а что — нет. Сколько? Тысяча, две? Какой у чемпионов поминутный тариф? Давай, не стесняйся, “мамочка” выпишет чек.

На мгновение у Красавина взлетает бровь, но уже в следующее он разражается тихим, бархатным смехом.

— Я тебя не пойму: то строишь из себя нетакуську, то включаешь суку. У тебя месячные?

Вот это он зря. Хочешь довести женщину до убийства — спиши все на красные дни.

— О, дорогой, пытаясь меня понять, рискуешь сломать мозг.

— Ну надо же, со мной разговаривает кубик Рубика, — тянет он насмешливо и, оттолкнувшись от стеллажа, подходит почти вплотную, обдавая терпким запахом разгоряченного физической нагрузкой мужчины. Он не противный, но слишком интимный, личный, слышный даже под слоем отдушек и это в очередной раз смущает. Я не хочу знать запах этого мужчины, не хочу, чтобы он заставлял меня чувствовать себя неловко и возбужденно. Эта близость плавит нервы, коротит и вгоняет в лютый стыд, а боксерик меж тем чувствует себя прекрасно в моем личном пространстве. — Имей в виду, — склонившись надо мной, опаляет он предупреждением, — я пытался его собрать однажды. А потом просто взял молоток, раздробил и собрал в нужном мне порядке.

Что сказать? Верю. Такой и раздробит, и соберёт, и ещё скажет, что стало лучше. Но в том, собственно, и беда. Слишком много в моей жизни было горе-конструкторов. Всё ломали, ломали, ломали… А лучше не становилось, только больнее.

Поэтому больше я никому не позволю. Хватит с меня!

— Какой упрямый мальчик, — тяжело сглотнув под пристальным взглядом, скалюсь с ядовитой издевкой, — смотри, молоток искать не утомись.

— А ты ещё не поняла? — возвращает боксерик издевательски-двусмысленную ухмылку, и выдыхает прямо в губы вкрадчиво. — «Мальчик» и есть молоток.

Я должна бы рассмеяться от столь пафосной ахинеи, но в исполнении мальчика это звучит на восемь оргазмов из десяти. Меня бросает в жар, и становится окончательно очевидно — пора последовать Надиному совету и найти мужика для здоровья. А то совсем кукуха отлетает.

— И почем у нас “молотки” нынче? — бесшумно выдохнув, возвращаю маску язвительной суки.

— Ты щас прикалываешься или реально позвала меня, чтоб обсудить куплю-продажу?

— А что, слишком прямолинейно для вашей звездной тусовки? Или надо было через менеджера?

— Пиздец! — смеется он неверяще и, наконец, отстраняется. Аминь, раунд выигран.

— Чем-то недоволен? — продолжаю давить, нащупав ту самую точку. — Разве в ресторане побежал за мной не сам?

— Ебать, ты догадливая! — парирует Красавин все еще насмешливым тоном, но видно, что желваки так и ходят раздраженно ходуном. Задело мальчика. И следующая фраза это только подтверждает.

— Короче, я сваливаю. Нахуй такой базар! Ни поболтать с ней, ни потрахаться бесплатно. Ты людям всем платишь за то, что они на тебя внимание обращают или это конкретно у меня на лбу написано что-то эдакое — лижу за хлеб, трахаюсь за воду? Знаешь, а ты мне сначала даже понравилась, пока не погнала дичь…

— А ты мне сразу показался узколобым спортсменюгой. Впрочем, когда постоянно получаешь по голове, хочешь — не хочешь, приходится мыслить шаблонами, верно?

— Ай, щас вот больно было! — театрально хватается он за сердце и также наигранно щерится, вопрошая. — Че так завелась вдруг? Любишь всем нравиться или снова игра в нетакуську?

Наша перепалка становится все больше похожа на битву двух мужиков, которые сражались за расположение барышни, а в итоге она выбрала вино.

— Психология не твое, малыш, так что угомонись, — решаю, что пора поставить точку в этом бессмысленном противостоянии. — Можешь думать, что хочешь. Главное — языком не трепли — это, собственно, все, что я хотела сказать.

— М-м, вон оно что. Мамочка испугалась, — растягивает Красавин гласные с довольной ухмылкой. — Боишься, что сыночка-корзиночка узнает…

— Слушай сюда, — мгновенно вспыхнув, подаюсь к нему сама, готовая вцепиться в горло, — моего сына даже не смей приплетать, иначе…

— Что? — бросает с вызовом, откинувшись полностью на стеллаж, будто подначивая. — Что ты сделаешь? Выкатишь мне стандартный набор богатенькой сучки, которой отказали? Сломаешь карьеру, челюсть, ноги… что там еще?

— Я тебе ничего не предлагала, чтобы ты отказывал — это, во- первых, а во-вторых, повторяю последний раз, держи свои фантазии при себе и язык тоже!

— Тогда не торчи на меня, как мартовская кошка и твоему пацану не придется выслушивать каждого второго о том, как его мамка просится на член!

Это звучит настолько грубо, мерзко и унизительно, что стоит представить Дениса в эпицентре подобных сплетен, как перед глазами встает пелена животной ярости, разум отключается, и я сама не понимаю, как взмахиваю рукой.

Рывок и вместо жгучего шлепка острая, разрывающая ладонь боль.

Будто со стороны слышу свой крик и, ничего не понимая, с ужасом смотрю на хлынувшую кровь.