15

Это, однозначно, шок. Перед глазами ненадолго темнеет, и я, словно погружаюсь в какой-то вакуум, где есть только пульсирующая болезненными рывками ладонь и острый, окровавленный штырь на стеллаже.

Что ж, травмы явно стоит ожидать, когда пытаешься врезать профессиональному боксеру, у которого уклон отработан до автоматизма. Спасибо, что в обратную не дал!

— Твою мать! — заставляет меня прийти в себя ошарашенный возглас вынырнувшего откуда-то исподнизу Красавина.

Он подскакивает ко мне с глазищами по пять копеек и, взглянув на мою руку, шокировано открывает рот, но тут же берет себя в руки. У меня же едва родимчик не случается при виде глубокого пореза с широко разошедшейся по краям кожей. Кровь не просто бежит, а заливает пол, сбегая быстрыми, липкими струйками по предплечью, пачкая мои туфли, блузку, да все вокруг.

Задрожав, начинаю панически хватать ртом воздух и всхлипывать от дикой боли. Ощущение, будто штырь прорвал мышцы и сухожилия до самых пястных косточек.

Эта мысль вгоняет меня в еще больший ужас, воздуха перестает хватать, а глаза разъедает пеленой слез.

— Тихо — тихо, ничего страшного не случилось, все хорошо, — оценив в мгновение ока ситуацию, подбадривает Красавин, не позволяя мне скатиться в истерику.

Какое, черт возьми, хорошо! У меня ладонь напополам! — хочется мне закричать, но в попытке выдавить из себя хоть слово, начинаю плакать взахлеб, как маленькая девочка.

— Ш-ш, — осторожно обхватив меня за плечи и слегка присев, чтобы быть чуть ниже, настойчиво ловит Красавин мой взгляд и успокаивающе приговаривает, как мантру. — Смотри на меня, детка. Вот так, умница! Дыши. Все в порядке, все хорошо. Просто крови много, а так — ерунда, царапина. Ты же мне веришь? Веришь?

— Н-нет, к-конечно, — выдавливаю сквозь слезы, вызывая у боксерика улыбку. Впервые искреннюю по отношению ко мне, отчего я даже на мгновение забываю о боли.

— Вот и славно! Видишь, ты в норме, — продолжает он всячески отвлекать. — Все отлично. Сейчас пойдем к врачу, и будет вообще заебись. Позволишь, заверну руку в полотенце?

Он быстро распускает боксерские бинты, бросая их куда-то на стеллаж, а затем стягивает с шеи полотенце и застывает, дожидаясь моего кивка.

До меня поздно доходит, что полотенце не первой свежести, но вариантов не так уж много. Идти через весь клуб, заливая его кровью совсем не хочется. И без того уже отличилась.

Соприкосновение раны с фроте заставляет дернуться и зашипеть кошкой от острой боли, тут же сменяющейся ноющей. Всхлипываю и прикусываю нижнюю губу, чтобы вновь не разреветься.

— Ш-ш-ш, я аккуратно, — заметив мои потуги, спешит успокоить Красавин и в самом деле оборачивает полотенце с такой осторожностью, даже бережностью, что вызывает странный трепет.

У Богдана Красавина очень крупные кисти рук, испещренные вздутыми венами, пальцы длинные, но совсем не тонкие, сбитые казанки и широкие ногтевые пластины с необработанными кутикулами.

Это руки, знающие, что такое серьезная физическая нагрузка, умеющие причинять боль, избивать и калечить, поэтому их забота и деликатность как-то особенно впечатляет и выглядит очень красиво.

— Готово, придерживай вот здесь, чтобы не размоталось, — аккуратно берет он мою здоровую руку и осторожно прикладывает к тыльной стороне замотанной в кокон, где болтается свободный край полотенца.

Несколько секунд мы стоим, соединив ладони и смотрим, будто впервые видим друг друга. Во взгляде парня плещется искреннее беспокойство и участие, оно каким-то непостижимым образом смягчает резкие черты лица, делая его таким по-мальчишески открытым, что сжимает что-то внутри сожалением. Ведь теперь я знаю, что там — под маской дерзкого-резкого скрывается кто-то, умеющий сопереживать и быть человечным.

Кто-то, кого мне не суждено по-настоящему узнать.

— Сильно больно? — словно в подтверждение моих размышлений спрашивает мальчик, и это цепляет за живое, потому что это участие временное, вынужденное.

— А ты как думаешь? — огрызаюсь раздраженно и отдергиваю руки, с вспыхнувшим вдруг, ноющим чувством в груди наблюдая, как холодеют горечавковые глаза и что-то меняется в лице: каменеет, покрываясь броней уже привычно-нахального выражения, с каким еще пару минут назад меня поливали дерьмом.

Осознание этого моментально возвращает все на свои места и слава богу! Исчезает риск очароваться, присовокупив к плотскому интересу сердечный. Уж что-что, а этого мне совсем не надо.

— Тогда пойдем, отведу тебя к штатному врачу, — поняв мои вполне однозначные сигналы, резюмирует Красавин, отступая на пару шагов.

— Не нужно, я поеду в больницу. Лишние разговоры мне ни к чему, — тоже возвращаю себе былой образ “гордой и неприступной”.

— Хорошо, я отвезу, — соглашается боксерик без лишних разговоров, только голос его окутан сумрачной напряженностью и взгляд такой, что спорить нет никакого желания, но мои желания касательно этого мальчика нерациональны, так что…

— Ни к чему, сама доеду.

— Я не спрашиваю, — прилетает безапелляционное, жесткое. Не дожидаясь ответа, боксерик бесцеремонно подхватывает мою Биркин и идет к двери. Когда он открывает ее нараспашку, чувствую себя застывшим олененком в свете фар.

Я не готова! Совершенно не готова!

Кажется, будто там сейчас собрался весь клуб и, стоит мне только выйти, начнет тыкать в меня пальцем.

“Поглядите на эту дуру! Мало того, что ничего не решила, так еще и выставила себя агрессивной, неуравновешенной истеричкой!”.

— Пойдем, здесь никого нет, прямо за поворотом запасной выход, — словно услышав копошение моих трусливых мыслей, поторапливает Красавин.

Судорожно вздохнув, киваю и, чтобы не передумать, спешу покинуть этот мини-Вавилон на двоих, где столкновение заблуждений, гордыня и неприятие было возведено в абсолют.

Пока иду, тревожно оглядываюсь по сторонам и пытаюсь хоть как-то привести себя в порядок, но это мартышкин труд. Все туфли в крови, рукав блузки тоже, юбку к счастью не задело, зато, что с макияжем — боюсь даже представить. Рука все также болит и сильно кровоточит, еще чуть-чуть и полотенце начнет протекать, только понимание этого заставляет прикусить язык и не настаивать на такси, да и пустующая парковка не вечна.

Однако, когда Красавин подводит меня к своей Бугатти, не могу не возразить, представив реакцию сына, если он увидит, что я бросила здесь свою машину.

Если вернусь на ней, хоть как-то смогу отвертеться и что-то придумать насчет руки.

— Я не буду оставлять машину здесь, мой сын…

— Мой ассистент пригонит ее, куда скажешь, садись, — вновь отрезает Красавин. Обойдя свою серебристую красотку, он открывает передо мной дверь, и лицо у него не иначе, как с яркими субтитрами, ласково-принудительно заявляющее: “не сядешь сама — усажу!”.

Я бы, конечно, поспорила, но боль хорошо усмиряет гордыню. Сцепив зубы от безысходности и раздражения, пытаюсь нырнуть в это издевательство для раненых женщин в юбках и на каблуках под названием “салон спортивного автомобиля”, как лоб обжигает прикосновение мозолистой ладони, останавливая в паре сантиметрах от удара о среднюю стойку крыши.

— Аккуратнее, не хватало еще голову разхерачить, — страхуя для надежности еще и под руку, таки усаживает меня Красавин в свою машину, как ребенка.

— Поехали бы на моей и все было бы нормально. Что это вообще за машина такая: ноги выше головы? — ворчу, лишь бы скрыть затопившее с головой смущение и неловкость. Отпечаток ладони горит на лбу и внутри тоже все горит от мешанины эмоций.

Честно, лучше бы я, правда, расхерачила голову и забыла последний час своей жизни.

К счастью, до больницы добираемся в считанные минуты под какой-то сумасшедший панк-рок. Надо признать, никогда еще нарушение всех мыслимых и немыслимых скоростных режимов не вызывало у меня такого неистового одобрения, и дело вовсе не в сомнительном музыкальном вкусе боксерика, а вообще в нем самом…

Таком сосредоточенном, серьезном и совсем не однозначном. Бросившим ради неприятной ему тетки все свои дела.

Почему? Я бы очень хотела спросить. Но спросить, значит — заинтересоваться. Заинтересуешься — узнаешь, узнаешь — значит поймешь. А понимать мне ни к чему.

И, когда на порез накладывают швы, я смотрю на будущий шрам, будто перечеркнувший все мои линии жизни, и понимаю, что более яркого знака невозможно получить от судьбы.