24

Что на такое можно ответить?

Понятие не имею. Мой одурманенный алкоголем и возмущением мозг считает, что врезать-таки по роже — лучший вариант.

Человек я упорный, когда дело касается ошибок. Смотрю в нахальные, синие глаза, на эти влажные, припухшие от поцелуев губы, кривящиеся в глумливой усмешке, и рука сама взлетает. Вот только боксерик, рефлекторно дернувшись, чтобы уклониться, замирает на месте и позволяет залепить себе пощечину.

Звонкий шлепок оглушает. От неожиданности даже слегка трезвею и с ужасом наблюдаю, как на впалой щеке маком расцветает след от моей ладони.

О, Господи! — проносится где-то на периферии сознания, когда горечавковые глаза загораются лихорадочным блеском, а в уголке рта появляется кровь.

Красавин демонстративно медленно, выверено-небрежным движением проводит большим пальцем по нижней губе и, мельком взглянув на маленький, кровавый след, усмехается.

Ну, все, Лара, ты попала! — мысленно заказываю себе панихиду, но боксерик, видимо, не будет собой, если не удивит.

— Полегчало? — спрашивает он спокойно, будто ничего не произошло, но истерически бьющаяся на виске венка дает понять, что спокойствием там и не пахнет. Парень сдерживается изо всех сил.

— Отойди, — выдавливаю хрипло, понимая, что больше не выдерживаю ни этой колюче-острой близости, ни сжигающего нервы напряжения, ни этого борзого мальчишку.

Слишком он для меня. Просто слишком. Особенно, когда в своей нахальной манере выдает:

— Отойду, но сначала ответишь на вопрос.

Охренеть, заявочки!

— Ты мне еще условия буде…

— Ш-ш, — приложив указательный палец к моим губам, качает он головой, а меня от прикосновения пробивает дрожью и в то же время бешенством.

— Убери свои…

— Может, тебя по-другому заткнуть? — уточняет он все так же спокойно, будто разговаривает с ребенком и тут же насмешливо добавляет. — Специально напрашиваешься, да?

— Пошел ты! — отталкиваю его руку от своих губ и пытаюсь вырваться из плена, но безуспешно. Будь я трезвее, выслушала бы вопрос и попыталась решить эту ситуацию как-то адекватно, но…

— Да что ты ко мне привязался?! Отпусти! Что тебе от меня надо?

— Я же сказал! Один вопрос.

— Ну, валяй! — выбившись из сил, сдаюсь и замираю на том же месте. Перед глазами плывет, кожа горит, а растравленное возбуждением тело, неудовлетворенно ноет. Мне плохо, так плохо, что нет ни на что больше сил.

— Почему вчера не пришла? — звучит неожиданно.

Я удивленно вскидываю бровь и теряюсь в этом серьезном, вдумчивом взгляде, словно парню действительно важно знать, важно понять, да просто важно.

Пожалуй, это самый подходящий момент, чтобы сделать то, зачем я сюда приехала. Но в крови у меня, бог знает, сколько промилле, а в зале боксерика ждет вполне прекрасная замена. Поэтому гордость встает комом в горле и вопреки мольбам адекватной Ларисы, с вызовом бросает:

— Не захотела.

— Не захотела, — хмыкнув, повторяет мальчишка и насмешливо заключает. — Но зачем-то выцепила меня и приехала сюда.

Мне хочется огрызнуться, что он много о себе мнит, и просто так совпало, но даже в моем нынешнем состоянии, это звучит крайне по-детски.

— Затем, чтобы убедиться, что все сделала правильно. Не люблю, знаешь ли, щенков, а уж кобелей и подавно, — чеканю накипевшее, с особым удовольствием наблюдая, как меняется выражение лица боксерика.

— В этом значит все дело, — тянет он с таким видом, будто блондинка в зале — ерунда какая-то.

— Дело в ценностях. Они, кстати, пишутся с двумя “н”, но таким, как ты это вряд ли о чем-то говорит, — взбесившись еще больше, выплевываю, горя лишь желанием уйти.

— Ты меня не знаешь.

— Я узнала достаточно, так что отойди, — ставлю точку в этой бессмысленной эпопеи, уверенная, правда, что мне не позволят. Но сюрприз — позволяют.

Красавин несколько долгих секунд вглядывается в меня серьезным, пронзительным взглядом, а потом резко отталкивается от стены и пропускает к двери. Так просто и так до глупого обидно.

Видимо, противоречивое желание уйти, чтобы догнали и не отпускали никогда, в женщине неискоренимо. И плевать, что здесь явно не та женщина и не для того мужчины, все равно горько. Ибо невольно всплывает — а буду ли я когда-то той хоть для кого-то? Будет ли хоть кто-то когда-нибудь для меня?

Страшные вопросы для одинокой, сорокалетней разведенки, когда общество столетиями продает счастье исключительно в обертке для двоих. Хорошо, что состояние не то, чтобы предаваться философским измышлениям. Тут бы из туалета выйти с гордо поднятой головой ровным шагом, чтобы не занесло в ближайшую стену.

Получается с трудом, но тем не менее, кое-как добираюсь до зала. От стробоскопов голова начинает кружиться еще сильнее, ориентация в пространстве потеряна напрочь. С каждой минутой меня развозит все сильнее, и я уже ничего не понимаю.

Надо отсюда выбираться — мигает красной лампочкой в голове, но как это сделать — вопрос на миллион.

Ищу плывущим взглядом Монастырскую. Все мигает, кружится, и меня начинает тошнить, поэтому оставляю эту затею. И тут меня осеняет, что можно же позвонить. Однако, сумочки при себе не обнаруживаю. Напрягаю память, где ее в последний раз видела, но тщетно. Единственный логичный маршрут — до туалета.

Плыву я до него корабликом, попавшим в шторм. Мотает из стороны в сторону так, что тошнит и я даже забываю, зачем вернулась.

Сумка! — всплывает какая-то разумная мысль, да так и тонет под гнетом неудачи. Покружив в туалете, возле бара и стойки администратора, выползаю на улицу. И жадно глотаю свежий, прохладный воздух. Мысли немного прочищаются, тошнота отступает и меня начинает знобить.

Плащ остался в гардеробе клуба, сумка похерена, Надя — бог знает где. Ощущение, будто мне снова семнадцать, и все через жопу. Становится смешно, и я смеюсь. Пьяно, истерично, до слез. Господи, это же надо умудриться!

Мелькает мысль предложить таксисту свой “гвоздик” от Тиффани, но за такие деньги меня должны отвезти не в Беверли — Хиллз, а прямиком в мое семнадцатилетнее прошлое. Но с этим я и без таксистов отлично справляюсь, так что очередная идея отметается, других же, увы, не возникает.

Постояв немного, бестолково поозиравшись, понимаю, что это контрпродуктивно и решаю идти.

Куда? Зачем? Черт его знает! Мне слишком плохо, а так хотя бы не тошнит.

Обхватив себя за плечи, бреду, стараясь контролировать себя, чтобы не мотало, как заправскую ханыгу, но справляюсь явно хреново.

То и дело возле меня тормозят машины, кто-то что-то предлагает, куда-то зовет, пытается знакомиться. Я лишь крепче обнимаю себя и бездумно киваю, не обращая ни на кого внимания.

Вот и сейчас мельком замечаю затормозивший джип и иду себе дальше, пока на пути не встает знакомая, высокая фигура в черном. Боксерик окидывает таким взглядом, что меня начинает еще сильнее колошматить. Более позорной ситуации сложно придумать, но я стараюсь не подавать вида.

— Что? — бросаю вызывающе, мол, не видишь у меня тут променад, но стучащие, не попадающие друг на друга зубы крошат мой спектакль в труху.

Боксерик, разве что глаза не закатывая, втягивает с шумом воздух, а потом снимает с себя кожаную куртку и накидывает на мои озябшие плечи, окутывая своим ароматом и долгожданным теплом.

— Садись в машину, — распоряжается устало. Я бы возмутилась, но это слишком глупо в моем положении, да и внутри что-то вспыхивает идиотской, довольной искоркой того самого, неизбывного: “уйти, чтобы догнали и не отпускали”.