25

Я просыпаюсь, а точнее восстаю из мертвых с дичайшей болью в висках и поднимающейся к горлу тошнотой. Мычу страдальчески и, тяжело сглотнув, неимоверным усилием воли приоткрываю один глаз, оглядывая незнакомое пространство.

Господи-боже, только этого не хватало!

Спальня явно мужская: панорамные окна не до конца зашторены темно-серыми блэкаут в цвет валяющегося неподалеку покрывала, да и весь интерьер выполнен в той же цветовой гамме, что довольно типично для холостяцкой берлоги. Вот только, что в ней делаю я?

Подорвавшись, отчего голова начинает нестерпимо кружиться, обнаруживаю на другой половине кровати мужское тело. Скольжу ошарашенным взглядом по темно-русому затылку и мускулистым плечам вразлет с узнаваемой вязью татуировок, и просто выпадаю в осадок.

Мамочки, что я натворила?

Тошнота подступает к горлу, и я лихорадочно мечусь в поисках двери. Все сливается в одно серое полотно, и ни черта не понятно. Если дизайнер ставил своей целью создать комнату — квест, то справился на “ура”.

Каким-то неведомым чудом замечаю металлическую ручку в стене и несусь к ней на всех порах. К счастью, это ванная, иначе боксерика ждал бы сюрприз. Познакомился бы с моим нутром, так сказать, поближе, если еще нет… Хотя, судя по трусам и огромной мужской футболке на мне, все-таки нет.

На волне этой благословенной мысли выворачивает меня наизнанку с непередаваемым облегчением. Снова и снова, и снова…

Никогда больше не буду пить! — приношу избитую клятву всех перепивших, глядя в зеркало.

Мда, вот уж совсем не мечта. Какой-нибудь шустрый агент мог бы смело предложить мне контракт на рекламу вытрезвителей по всей стране. Надо срочно сматываться, пока Красавин не проснулся и не схватил инсульт своей крепкой, мускулистой попки. От вида страдающей с похмелья, сорокалетней женщины сжаться и не разжаться может, что угодно.

Умывшись и приведя себя хоть в какое-то подобие человека, на цыпочках с колотящимся сердцем крадусь в спальню.

Богдан, обняв подушку, крепко спит на животе, слегка приоткрыв рот. Смешной такой, совсем мальчишка сейчас, но безумно красивый мальчишка, многогранный и, как оказалось, не по годам мудрый… Во всяком случае, уж точно мудрее меня.

Перед мысленным взором проносится прошедшая ночь, и хоть смейся, хоть плачь, все одно — стыдобища лютая. Теперь звание “позорная мамаша” оправдано на двести, а то и тысяча процентов.

После пьяной прогулки по незнакомым кварталам Элэй, в тепле машины меня развезло так, что выносите святых.

Поначалу я барагозила черте что, продолжая цепляться за образ суки-стервы, а потом сама устала и, когда прозвучал все тот же вопрос “Почему не пришла?”, подумала — подумала, да и выложила все, как есть. Про сына, истерику и опустошение.

А потом, как понесло, понесло… и про молодость, которой не было, и про брак с Долговым: измены эти, предательства, развод, про детей, мать, ресторан — да про все.

Я говорила и говорила, изливала душу, а боксерик, остановив машину и облокотившись на руль, абсолютно невозмутимо слушал мою истерику, только и успевая стирать слезы с моих щек, словно участливый взрослый, которому маленькая девочка жалуется, как ее обижали всем двором.

Я даже не замечала, что плачу. А, заметив, неловко рассмеялась.

— Видишь, какая “мамочка”, - резюмировала иронично. — “Мамочка”, которой нужен “папочка”.

— Такой расклад мне больше по душе, — усмехнувшись, отозвался Красавин.

— Да ладно, — отмахнувшись, смущенно стерла слезы и зашмыгала носом.

— Я серьезно.

Неловко угукнув, опустила взгляд и уткнулась лицом в воротник куртки, пытаясь хоть немного скрыться от пристального внимания.

Так боксерик смотрел, будто видел насквозь и то ли смеялся про себя, то ли умилялся — черт его разберет, мне что так неловко, что эдак.

— Ты прости за этот концерт, да и вообще… — выдавила еле слышно, чтобы уж как-то прервать затянувшуюся паузу. — Продинамила сначала, еще и ударила…

— Я сам позволил.

— Да, но… А кстати, зачем? — осенило вдруг, ведь действительно позволил.

Красавин хмыкнул, мол, много ты понимаешь и коротко бросил:

— Любопытно стало.

— Любопытно? — забыв про смущение, взглянула на него недоуменно.

— Как поведешь себя, когда накатит чувство вины, — улыбнулся краешком губ, так шкодливо и в то же время красиво, что я на мгновение залипла, как дурочка.

— Хитро, — вновь порозовев, осознала замысел и подивилась. — Разбираешься в психологии?

— А кто в ней щас не разбирается?

— Резонно, — согласилась с усмешкой. Что ни говори, а сейчас каждый второй — кухонный психолог с готовым на всё ответом и уверенным “я вас научу, как жить” наперевес. — Надеюсь, ты не из этих — “проработанных”? — спросила насмешливо.

Вы не подумайте, я уважаю психологию, но не когда это все извращается и каждый талдычит одно и то же, как попугай, а по факту просто-напросто прогоняет всех через свои требования, границы, субъективность. В чем тут “проработанность”? По мне, так очередная эгоистичная зацикленность на себе, зашлифованная красивыми понятиями.

— Нет, пока еще не причастился, — понимающе ухмыльнулся Красавин меж тем, — но как спортсмену надо знать основы, чтоб читать противника, а не просто пиздеть про темки.

— М-м, — протянула задумчиво. — И как? Прочитал?

— Прочитал, — такой же, тянущий гласные, многозначительный ответ и взгляд — дразнящий, забирающийся под кожу мурашками.

— И что? — смутившись, уточнила раздраженно, не в силах сохранять невозмутимость. Не будь я пьяна, вряд ли стала бы настаивать и так себя открыто вести, но, как говорится, нет худа без добра.

— Что-что… Послушал, подумал и решил тебя “случайно” найти, — иронизирует боксерик.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что все сделал правильно, — любезно вернули мне мой же недавний ответ.

— По-твоему, в этом есть что-то правильное? — интересуюсь, имея в виду все происходящее между нами.

— Но что-то же есть, — прошелестело со значением, которое нельзя было оспорить.

Что-то есть — да, но… Мое “но” так и осталось невысказанным. Прохладная ладонь коснулась щеки, заставляя поднять взгляд и утонуть в ласковой синеве все понимающих глаз.

— Не грузись, Капустка.

— Капустка? — вырвался у меня ошарашенный смешок. Так меня точно еще не называли.

— Ну, мы ведь даже не познакомились толком, а у тебя то тридцать три слоя, то славянский хмур со старта. Улыбнись, расслабься немного.

И я улыбнулась, потому что невозможно иначе.

— Лариса меня зовут, — выдохнула, краснея от нелепости и какой-то витающей в воздухе интимности всего происходящего.

— Лариса, — повторил Красавин и, медленно приблизившись, давая возможность отпрянуть, поцеловал в уголок губ. Нежно. Настолько нежно, что я готова была заплакать. Никто никогда не высказывал мне такой нежности — никто никогда не причинял мне такой странной, щемящей боли.

— Богдан. Щенка зовут Богдан и ему приятно, наконец, познакомиться. Уверен, как и тебе, — прошептал он, спускаясь губами к шее, но не целуя. Водя носом, реально щенком, вдыхая мой запах так дико, по-животному до мурашек, до дрожи, до забытья.

Я поплыла мгновенно, неловкость сгорела в огне вспыхнувшего вновь желания, кровь закипела, и остатки трезвости сварились всмятку. Захотелось, чтобы снова поцеловал, как в туалете: грубо, как суку. Чтобы зажал, схватил, перевернул к себе спиной, стянул трусы и взял без ласки, и лишних движений. По-звериному измял всю, изодрал. До крика, до стонов и хрипов. Потому что да, приятно, приятно, приятно…

Но ведь не должно!