33

После двух ночей, проведенных с Богданом, проснуться спустя еще две и понять, что он так и не перезвонил, и ничего не сделал, хотя обещал — как-то… странно, глухо, пусто. Будто привычная жизнь стала чужой, а сверкающий огнями Лос-Анджелес внезапно потух. И вроде бы что и требовалось доказать, выдыхаем, как говорится, но на душе так злостно, мрачно, сажнево.

Ученые со своим “для формирования привычки нужен двадцать один день”, шах и мат. Двух, видимо, вполне достаточно, иначе не знаю, чем еще можно объяснить эту грусть-тоску.

Самолюбием?

Так сама ведь сказала, что все — финита, вот парень взял и послушался. Может, понял, что со мной скучно. Может, решил, что игра не стоит свеч. А может, все изначально было по приколу. Вот только, зачем тогда обещал, что от своего не отступит? Я ведь — наивная душа, — поверила и теперь как-то досадно. Что совсем неудивительно: Богдан Красавин подобно падающей звезде, проносясь мимо, ослепил на мгновение и заставил желать несбыточного.

Лежу теперь в ванной, утопая в лавандовой пене, смотрю на смятое предсказание в руке, на числа двадцать четыре, шестнадцать, два, и думаю, что они могли бы значить, и как бы сложилось, если бы все-таки попробовала по-настоящему, а не просто пригубила.

Перед глазами мелькает наша ночь: дурацкие шутки, разговоры обо всем взахлеб, прикосновения горячих рук, поцелуи со вкусом имбирного чая и пылающий рассвет в крепких, сильных объятиях с запахом надвигающейся драмы, скандалов и разочарований. Ибо точно знаю, все это волшебство продлилось бы от силы пару недель, пока я представляю сложную задачу и сопротивляюсь, а потом что?

Цель достигнута, зарубка на кровати поставлена, пелена интереса спадает и перед глазами уже не тот манкий, незакрытый по каким-то причинам, гештальт, что привиделся в эндорфинной горячке, а замороченная женщина не первой свежести с заколотой ботоксом носогубкой, мезонитями под глазами, с едва-заметным, но все же целлюлитом на заднице, который уже не поддается никакому спортзалу и диете, и небольшими растяжками на животе после двух беременностей.

Глядя на себя в зеркало, даже начинаю радоваться, что Богдан не позвонил.

Интересно, разденься я, “торчал” бы он на “красивую женщину”? Что-то сильно сомневаюсь и хотя понимаю, что в вопросах желания зачастую физическая привлекательность не всегда первостепенна, все же раздеться перед полубогом простой смертной да еще не самой красивой — убийственно.

Я бы точно не смогла, каждую минуту бы смущалась, зажималась, лежала деревом, как это бывало с Долговым, и думала бы о тех юных, красивых девочках под стать Красавину, с которыми он обычно спит.

Возможно, именно сейчас, в эту самую минуту и спит, втрахивает какую-нибудь модель в любую поверхность, а то и на весу, пока я, как идиотка, вспоминаю, рефлексирую и что-то там решаю.

А что? Обязательств у него ни перед кем нет. А даже, если бы и были, кому они когда мешали?

Каким бы обходительным, настойчивым и в каком-то смысле джентльменом Красавин не показался, все же он — мальчик звездный, привыкший не отказывать себе в желаниях. Тестостерон там на запредельном уровне, учитывая род деятельности, и надо как-то тушить эту бесконечную агрессию, так что секс явно регулярный и беспорядочный.

От этой мысли изнутри выползает знакомая, пекущая, словно желчь горло, спутница всей моей жизни — ревность. На ее волне беру телефон и, убедившись, что звонка от Красавина так и нет, блокирую его. Все равно бы так и сделала, так что плевать.

Однако, походив взад — вперед и несколько раз разблокировав, а потом снова заблокировав боксерика, понимаю, что не плевать.

Кровь кипит, руки чешутся, а в груди что-то нарастает подобно лавине, требуя выхода.

Не выдержав, решаю позвонить под предлогом “где мои мюли?”, но в ответ ровные гудки, а потом и вовсе унизительное “абонент выключен или…”.

Тяжело сглатываю и чувство, будто мать снова влепила мне затрещину в школьном коридоре на глазах у одноклассников за то, что получила тройку за диктант.

Запредельный стыд и желание сжаться до микроскопических размеров, чтобы это уязвленное, больное, однажды уже растоптанное тоже сжалось и не заставляло лихорадочно гореть, кусая губы.

В надежде как-то переключиться, звоню сыну, но только еще больше травлю душу, ибо песня повторяется — абонент не абонент.

Разозлившись, мечусь по комнате и не знаю, куда себя приткнуть. Взглядом натыкаюсь на букет белых кустовых роз от Анри, которые он прислал на утро после нашей встречи и моего возвращения со свидания с Красавиным.

Предсказуемо, банально, но понятно с вполне однозначной припиской-напоминанием об обещанном свидании.

Конечно, обещать — не значит жениться, но я чувствую себя обязанной, а нынешнее уязвленное состояние и вовсе требует сделать что-то, но вернуть шаткую уверенность, если ни в себе, то хотя бы в том, что не все еще потеряно.

Знаю, это по-сучье — снова использовать Анри, как заместительную терапию, но, как показал последний вечер, у нее вполне есть шансы стать чем-то настоящим. Пусть не сразу, без огня и какой-то сильной вовлечённости, надрыва, но оно даже к лучшему.

В конце концов, любовь не всегда случается с первого, а порой, и со второго взгляда. Это долгий, стадийный процесс, который вполне мог бы начаться с банальной поездки на выставку. Пусть пока это просто желание переключиться, но кто знает, во что оно выльется?

Главное сейчас — сменить фокус, выкинуть мысли о Красавине, а то время идет, а боксерик из головы не уходит. Напротив, он уже там ремонт делает и кресло-качалку покупает, чтобы мерно покачиваясь в нем, с язвительной усмешкой наблюдать за моими метаниями, приведшими меня в итоге к простейшей мысли: надо успокоиться и не на кипящую голову принимать какие-либо решения.

Думаю, мой психолог, если бы он у меня был, поаплодировал бы моей осознанности. Я же к концу рабочего дня едва не вешаюсь, чувствуя себя по-прежнему какой-то раздавленной и выкинутой на обочину за ненадобностью, словно отработанный материал, ибо это слишком жестоко, когда тебя сначала заставляют чувствовать себя особенной, осыпают вниманием, чуть ли не преследуют, а потом одномоментно приравнивают к ничего незначащей толпе.

Знакомое до боли чувство, от которого хочется поскорее избавиться и забыть, как страшный сон. Но как?

Не придумав ничего лучше, выбираю самый безопасный и разумный вариант — лечу первым же рейсом к Ольке в Нью-Йорк.

Уж с кем — с кем, а с дочерью унывать не приходиться. Правда, свалившись ей, как снег на голову, сразу понимаю, что совсем не вовремя.

Оля на какой-то вечеринке и обещает встретиться утром, без лишних расшаркиваний дав понять, чтобы я ночевала в отеле. И все… вот и весь разговор, и радостная встреча. Стою, как идиотка, посреди Кеннеди и, думаю, может, купить билет обратно, и такая злость берет.

Нет, я, конечно, сама виновата, что так внезапно сорвалась и внесла смуту в жизнь дочери, но я бы так с матерью себя никогда не повела. Пожертвовала бы разок тусовкой ради человека, который меня родил и воспитал. Хотя, возможно, именно в этом моя проблема.

Усмехнувшись зло сквозь слезы, даже не замечаю, как приезжаю на Манхэттен. Бреду по сверкающему рождественской атрибутикой Нью-Йорку, вдыхаю морозный воздух и думаю, зачем живу, ради чего? Никому не нужная, везде лишняя, отверженная…

Знаю, жалеть себя глупо, но все мои “умные” решения не принесли мне никакой радости и счастья, так что хочу и буду жалеть, злиться, ругаться.

Сейчас бы с удовольствием кого-нибудь послала, но в том и соль — некого.

Словно в ответ на мои желания, приходит СМС с незнакомого номера от Красавина, и стоит только прочитать текст, как все мое растравленное, уязвленное вскипает и лезет наружу.

На вопрос, что я делаю в Нью-Йорке и с кем я там, отвечаю с особым удовольствием.

"С любовником на свидании."

Обрушившаяся тут же серия звонков вызывает у меня злорадную улыбку и удовлетворение. Самолюбие боксерика явно задето, а мое — торжествует.

"С каким еще блядь любовником? Возьми трубку!" — пишет Красавин капсом, крича на меня через экран, а мне с каждой прочитанной буквой становится легче и веселее.

"Постоянным. Ты же не думал, что особенный?"

"Это шутка какая-то?"

"Ну, если тебе смешно, то пусть будет шуткой"

"Знаешь что?! Пошла ты нахуй со своими выкрутасами! Нравится быть престарелой шлюхой? Вперед, не мои заботы!"

Вот оно, то самое, чего я ждала с самого начала.

Нет, злость и бешенство вполне понятны и объяснимы, но это "престарелая" бьет наотмашь, заставляя смеяться сквозь хлынувшие слезы посреди праздничной суматохи и витающей в воздухе романтики.

Такая вот она у меня — горькая и соленая-соленая.