32

Пока Богдан переодевается, я пытаюсь привести себя в порядок: отыскать мюли и хоть немного обрести душевное равновесие, но все похерено, о чем и сетую.

Красавин, натянув очередное тотал блэк рванье: какие-то широченные карго и оверсайз футболку с бомбером, обещает купить мне новые.

— Это лимитированная коллекция. И мне они нравились.

— Понял-принял. Будем искать.

— Сейчас? — вылупив на него глаза, смотрю, как на умственно отсталого.

— Нет, конечно, — смеется он. — Тут, если ушлые парни из Вениса орудовали, их теперь днем с огнем не выцепишь, но у меня есть парочку знакомых, так что не переживай, найдем твои подкрадули. А пока пошли, погуляем на пирсе.

— Босиком?

— Богдан-такси всегда в твоем полном распоряжении, — вытягивает он руки.

— Нет, уж спасибо, — открещиваюсь, представив, как это будет выглядеть.

— Тогда давай так, — присев, начинает он расшнуровывать кроссовки и, сняв их вместе с носками, забрасывает в багажник. — Пойдем, на пирсе купим какие-нибудь сланцы. Там этого добра — валом.

Спорить — бессмысленно, поэтому лишь тяжело вздыхаю.

— Не вздыхай, тебе понравится, — вновь взяв меня за руку, ведет уже в сторону пирса. И надо бы ее высвободить, начать соблюдать дистанцию, ведь мы не пара и несколько спонтанных поцелуев ничего не меняют, но шагать босиком в неуместном костюме за руку с Богданом Красавиным не то, что ни страшно, а кажется абсолютно нормальным.

В самом начале пирса, сверкающего всеми цветами радуги и кишащего даже уже почти ночью огромным количеством народа, недалеко от дорожного знака “Трасса 66” мы покупаем сланцы: я оранжевые, Богдан — синие.

— Смотри, как символично, — указывая на дорожный знак, отмечает он. Я недоуменно приподнимаю бровь и Богдан поясняет. — Трасса шестьдесят шесть — мать дорог, символ американской мечты и прочей, вбитой в головы людей, шаблонной туфты. Она здесь заканчивается. Как думаешь, может, ты не просто так переобулась тут вместе со мной?

Он подмигивает, но, заметив что-то вдалеке, тут же возвращается в свое привычное амплуа балагуристого нахала. Однако, меня уже не проведешь.

В который раз убеждаюсь, Красавин явно глубже, чем кажется на первый взгляд, и это интригует, манит и куда сильнее, чем вся телесность между нами. Но додумать не успеваю, Богдан тянет меня к автомату предсказаний с бородатым оракулом под названием “Zoltar”.

— О, щас проверим, прав я или нет, — воодушевившись, достает Красавин доллар и протягивает мне. — Давай, Капустка, испытай судьбу.

— Думаешь, я поверю в эту чушь? — спрашиваю чисто из вредности.

— Ну, поверишь — не поверишь, а настроение задаст точно.

Что ж, зерно истины в этом определенно есть, да и интересно, что уж скрывать. Каким бы скептично-настроенным человеком я не была, все эти эзотерические материи будоражат и меня.

Всунув купюру, слушаю целую кучу стандартных пожеланий добра, удачи и счастья, а после на довольно аутентичного дизайна бумаге под папирус мне выпадает предсказание с тремя счастливыми числами: двадцать четыре, шестнадцать и два.

Что это значит — не ясно, но предсказание звучит, как и предполагалось, довольно клишировано и вместе с тем очень в тему:

“Не бойся, что не получится, бойся лишь не попробовать”.

Усмехнувшись, перечитываю несколько раз и думаю, а почему бы, в конце концов, и нет? Хотя бы сегодняшний вечер провести без сомнений, лишних думок и серьезности. Задача, конечно, не из легких, но мне ведь советуют пробовать. Так что самое время начать.

— Ну, что там? — интересуется Красавин.

— Все тебе расскажи, — пряча листочек в кармашек жакета, отзываюсь с загадочной улыбкой. — Твоя очередь.

— А мне не надо, я и так знаю, что будет.

— Вот как?! Не знала, что ты по выходным подрабатываешь вместо этого автомата. И что же будет, Красота?

— Все, что я захочу, Капустка, — не сводя с меня пронзительно-вожделеющего взгляда, заявляет он самоуверенно, и меня бросает в жар.

Рассмеяться бы, съязвить, но что-то внутри расцветает такое: томное, предвкушающе-игривое.

— Что ж, тогда тебе придется захотеть чай с имбирем, потому что мы идем его пить, — растягиваю губы в слегка дразнящей улыбке и направляюсь в ближайший ресторан. — Надеюсь, он у них тут есть.

— Не знаю, насчет чая с имбирем, а вот хот-дог с тонной горчицы точно должен быть, — чуть ли не облизываясь, догоняет он меня и вновь берет за руку. Но я уже даже мысленно не сопротивляюсь. Точнее — пробую не сопротивляться.

— Серьезно? Ты ешь эту дрянь? — не могу не скривиться. Это же столько всяких трансжиров, усилителей вкуса, консервантов — просто жуть.

— Эй, кто еще из нас критик?! — возмущенно тянет Красавин.

— Я не критикую…

— Да ну?

— Ладно, критикую, но потому что это вредно. Ты же спортсмен, должен знать!

— Вредно не вредно, я ебашу в зале по шестнадцать часов, так что пью и ем, что хочу, — отрезает Богдан и открывает передо мной дверь ресторана.

— Это работает, пока ты молодой, а потом аукнется. Ты разве не слышал “твое тело — твой храм”?

— Ну, значит он построен для богов фастфуда, и сейчас, как раз, час молитвы, так что прикрой ротик, детка, ты не уважаешь чужую религию, а это преследуется по закону. Хочешь, чтобы тебя наказали? — усаживая меня за столик, произносит он последнюю фразу мне на ухо, понижая голос, отчего по коже пробегает сладкий озноб.

— Попробуй, будет интересно взглянуть, — бросаю с шутливо-кокетливым вызовом вместо привычного возмущения, решая подхватить эту двусмысленную волну.

— М-м, какой поворот. Как насчет сочного, толстого хот-дога в твой маленький, едкий ротик? — склонившись надо мной, Богдан мягко касается моей нижней губы и, пристально следя за реакцией, с нажимом проводит, слегка проникая в рот.

Я чувствую солоноватый привкус, и от промелькнувших образов выделяется вязкая слюна, которую я с трудом сглатываю под алчным, потемневшим взглядом. Почему я это позволяю — черт его знает. Видимо, пробую.

Хорошо, что к нам подходит официант, а то неизвестно, до чего бы я допробовалась. Рядом с Красавиным я себе и реакциям своего взбесившегося тела не хозяйка.

Меню, слава богу, здорово отвлекает и градус напряжения падает до отметки — можно дышать.

Заказываю себе и Богдану чай с имбирем и медом, и на этом для себя ставлю точку, но какое там?

Красавин добавляет в заказ несколько хот-догов, пару салатов, картошку-фри и каким-то неведомым чудом вынуждает меня все это пробовать, исключая сосиски.

— Страшный ты человек, — спустя час откидываюсь с тяжелым, грузным вздохом на спинку кресла, мечтая расстегнуть жакет и пояс юбки. Я уже и не вспомню, когда так наедалась.

— Зато хоть поела по-человечески, — хмыкает Красавин и допивая чай, чуть ли не стонет. — Вкусно, еще бы облепихи в чай и было бы вообще кайф.

— О, сто лет ее не ела!

— Если хочешь, позвоню бабуле, передаст на днях. Она наверняка кучу наморозила.

— Бабушка у тебя в России осталась? — впервые коснувшись личного, не могу сдержать любопытства.

— Ну, да, а куда ей уже в восемьдесят лет переезжать? Да и без матери она не поедет.

— А мама…? — осторожно ступаю явно на тонкий лед, судя по языку тела: переменившееся вмиг лицо и напряженно-застывшую позу.

— А мама болеет, — признается ровно, но, все равно видно, что ему некомфортно.

— Извини…

— Да нет, нормально, я привык. Она уже пятнадцать лет болеет, просто не хочу сейчас об этом. Как-нибудь в другой раз, ладно?

— Ладно, — соглашаюсь, хоть и знаю, что другого раза себе не позволю. — Что у нас там дальше по плану? — спрашиваю с преувеличенным энтузиазмом, чтобы перевести тему.

— Никакого плана, экспромт и еще раз экспромт! — объявляет Богдан, подхватывая мою неловкую инициативу.

После мы идем гулять, покупаем по стакану кофе, любуемся звездами, слушаем шум прибоя, болтаем о России, Америке, о том, чего не хватает и что наоборот радует, спорим, с чем лучше окрошка и сходимся на том, что вообще ее не любим, в отличие от пирогов с картошкой. Каким-то очередным, чудесным образом я расслабляюсь и открываюсь настолько, что обещаю испечь как-нибудь, меня тут же ловят на слове, и только спустя какое-то время понимаю, что ляпнула, но поздно. Как говорится, слово не воробей.

Время пролетает, как один миг. Интересный, насыщенный, яркий на эмоции и впечатления, которые мне еще только предстоит переварить.

Рассвет встречаем на колесе обозрения. Несмотря на сонливость, апельсиново-красный горизонт и сверкающий багрянцем океан, поражает даже мой искушенный взор.

Привалившись к сильному плечу, молчаливо смотрю, как загорается новый день и жалею, что пора возвращаться в привычную жизнь, к привычной себе.

— Тебе понравилось? — крепче сжав меня в своих объятиях, выдыхает Богдан тихо куда-то в макушку. Мне хочется притвориться спящей и ничего не отвечать. Но думаю, Красавин заслуживает честности.

— Понравилось, но это ничего не меняет, — тяжело вздохнув, нехотя отстраняюсь и поджав губы, отвожу взгляд.

— Все уже изменилось, и ты это знаешь не хуже меня, — раздается мягко, но в то же время безапелляционно.

Поднимаю взгляд и не нахожу слов. В глазах Богдана горит непрошибаемая решимость. Решимость того, кого жизнь еще не сбивала основательно с ног и не топталась по нему грязными ботинками.

Сила, страсть и упорство, которые наверняка вели его вперед и помогали добиваться всего, чего бы он ни захотел, сейчас явно сосредоточились на мне, и тормоза в комплект Богдана Красавина не входили.