36

Оказавшись в гостевой комнате с футболкой и штанами Красавина в руке, замираю перед окном с панорамным видом на раскинувшийся под Бель-Эйр Лос-Анджелес, и меня вновь начинают одолевать сомнения.

Что я здесь забыла? Зачем? Это вообще нормально ночевать у мужчины, с которым даже отношений как таковых нет? И зачем мне здесь вообще ночевать-дневать? Что я делаю, для чего?

Наверное, на волне этих метаний я бы уехала домой, но раздается звонок от Оли. Глянув на время, понимаю, что в Нью-Йорке утро в самом разгаре.

Не зная, как объяснить свои выкрутасы, сбрасываю вызов и, прикусив губу, начинаю взволнованно мерить шагами комнату, пытаясь придумать хоть что-то, но бессонная ночь сказывается на воображении не лучшим образом.

“Мам, ты спишь еще? Я до 14 ч свободна, приезжай ко мне или давай сходим куда-нибудь на завтрак” — приходит сообщение от дочери, и меня в очередной раз неприятно царапает уточнение, что на меня готовы выделить строго определенное время и ни минутой больше, словно я не мама, а так — знакомая какая-то, и то не слишком близкая.

И я, конечно, все понимаю: у дочери свои дела-заботы, и видимся мы не раз в десятилетие, и позволить себе можем прилететь в любую минуту, но все равно со своими чувствами ничего не могу поделать, поэтому холодно отвечаю:

“Я уже дома, увидимся в другой раз”

“Ты обиделась что ли?”

“Нет. Просто планы изменились”

Возможно, стоило добавить что-то из привычного арсенала “все в порядке, все хорошо, извини, прости, просто вот так и эдак”, но, честно, нет сил. Да и по логике дочери, можно ведь особо не заморачиваться, верно?

Неверно. Не можно. Уж точно не матери.

“Какие еще планы? Так и скажи, что обиделась. Зачем ты вообще приезжала? С бабушки что ли пример берешь? Ну, извини, что не бросилась к тебе по первому зову, как это сделала бы ты. У меня в отличие от тебя своя жизнь есть!” — приходит отрезвляюще-ошеломляющая отповедь, на которую я смотрю несколько долгих секунд немигающим взглядом и пытаюсь понять, что дочь так задело. По-моему, я ничего такого не сделала, чтобы реагировать столь агрессивно. Ни в чем не обвинила, ничего не потребовала. Или то, что не стала привычно удобненькой и не успокоила совесть дочери стандартными фразами, так сильно выбило ее из колеи?

Ну, извините, жизни своей может у меня и нет, а вот чувства, настроение — все-таки имеются. Я тоже человек, а не робот с неизменными настройками.

И будто в подтверждение с каждой секундой завожусь все больше и больше, чувствуя злость, обиду и какой-то необъяснимый стыд за свою отсутствующую жизнь. На волне этих эмоций пишу сообщение. Пусть и вру, но поставить дочь на место не помешает, к тому же гордость требует показать, что я не такая жалкая, как кажется со стороны.

“Что за истерика на ровном месте? К твоему сведению, своя жизнь у матери тоже есть. Я была на свидании, думала, что останемся в Нью-Йорке, но у моего спутника возникли дела, и мы решили вернуться обратно. Так что прежде, чем выкатывать претензии, сначала надо разобраться в ситуации и вообще не имей привычки кидаться на людей — это, как раз, больше похоже на бабушкины замашки.”

Стоит только отправить сообщение, как тут же начинаю жалеть. И зачем, спрашивается, повторяю ту же чушь, что и Красавину? Теперь ведь вопросов не оберешься.

И точно…

“Извини, я просто думала, ты обиделась(((”

Отлично, логика еще хлеще, чем у меня: не хотела тебя обидеть и поэтому решила обидеть наверняка. Что тут скажешь? От осинки, видимо, не родятся апельсинки. Дочь, тем временем, продолжает забрасывать смс:

“Ты не говорила, что у тебя кто-то появился. И кто это?”

Втягиваю с шумом воздух и едва не стону в голос, но теперь уж поздно. Назвался груздем — полезай в кузов.

“Мой инвестор” — отвечаю неопределенно, вынужденная продолжать свой спектакль. В конце концов, всегда можно будет сказать, что ничего не вышло.

“Это из-за него Дёнька вспылил?”

А вот это уже опасная территория, поэтому, сославшись на работу, спешу свернуть разговор. Олька, конечно же, недовольна и пишет, что мы еще обсудим эту тему, но мне главное, что не сейчас. Голова варит с трудом и в целом нужно успокоиться, да и как-то подготовиться к вопросам, которые непременно последуют, раз уж сочинила историю.

Прощаюсь с дочерью хоть и на вполне миролюбивой ноте с заверениями, что никто ни на кого не в обиде, а все равно с неприятным, липким осадком.

Это “у меня в отличие от тебя есть своя жизнь!” цепляет, как и вынужденное вранье. Может, перед дочерью и удалось сохранить маску, и какое-никакое достоинство, а по факту своей жизни у меня действительно нет. Точнее она есть, но требующая унизительных выдумок, чтобы не выглядеть совсем уж унылой, вымученной, закованной в жесткие рамки. И так от этого становится невыносимо душно и тошно, что хочется что-то сделать, пусть даже назло, вопреки, но сделать.

Уж очень неприятно, когда все знакомые смотрят и видят перед собой нечто предсказуемо-скучное, прочитанное на сто рядов и нуждающееся во внимании, которое каждый так и норовит презентовать, как сверхценность и благотворительность для несчастной меня.

Надоело!

Знаю, что наверняка пожалею, но теперь остаться у Богдана Красавина не видится чем-то совершенно неприемлемым, скорее, как шаг к тому, что Олька гордо зовет “своей жизнью”.

Взвинченная решительно иду в душ, а после, отгоняя сомнения, ложусь в хрустящую, пахнущую цитрусовым кондиционером, постель, уверенная, что не усну. Но стоит шторам блэкаут с шелестом проехаться по электрокарнизу, погружая комнату в кромешную темноту, засыпаю сразу же.

Сплю без снов, глубоко, безмятежно, комфортно, пока не раздается откуда-то издалека стук в дверь. На автомате, почему-то решив, что это клининг, бросаю сонно:

— Войдите.

— Капустка, ты спишь что ли еще? — слышу удивленно-хрипящий, но все равно узнаваемый голос боксерика, выдергивающий меня из сна, как та жуткая дверь первый молочный зуб.

Подорвавшись, непонимающе оглядываюсь и, рефлекторно нащупав кнопку светильника, включаю его.

Мягкий свет слепит, и мне требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть. Прищурившись, приподнимаюсь на локтях, наблюдая, как Красавин, держа перед собой какие-то коробки, бесцеремонно проходит в комнату. Мозг спросонья работает заторможенно, поэтому мысль, что надо бы возмутиться и выгнать наглеца взашей, приходит с сильным опозданием.

— Вау, — замерев в изножье кровати, тянет Богдан с восторженной улыбкой ребенка, увидевшего деда Мороза. — Да ты у нас кудряшка, оказывается!

С ужасом застываю статуей самой себе и едва сдерживаюсь, чтобы со смачным матом не нырнуть викторианской девственницей под одеяло.

Голову-то после душа так и не высушила, а с моей вьющейся, непослушной гривой это катастрофа под названием “домовёнок Кузя”. Представив его в ворохе одеял ненакрашенного, отекшего с синяками под глазами, хочется перекреститься, причитая, как бабуля любила: “Батюшки, страсти-то какие!”, но я, лишь вспыхнув агитационным плакатом СССР, рычу:

— Выйди!

И сама же подрываюсь с кровати. Благо, футболка длинная и прикрывает задницу, пока я пылающим факелом спешу в ванную, чувствуя жалящий ноги все фиксирующий взгляд.

— То войди, то выйди… ты уж определись, Капустка, а то я сочту за намек, — несется мне вслед вместе с тихим смехом, который тут же сменяется надрывным кашлем.

Так тебе и надо! — парирую мысленно, захлопнув дверь ванной, хотя в глубине души радуюсь: на первый взгляд, боксерик выглядит, куда лучше, чем утром. Видимо, дорогущие антибиотики начали действовать. Что ж, хоть какая-то хорошая новость.

Не глядя в зеркало, сразу же иду по-новой мыть голову, а после привожу себя в порядок и вытягиваю феном все это вьющееся безобразие, из-за которого в школе к классической Ларисе — крысе прибился нелепый “барбараш”, а в юности тупые песенки по типу “Кудри вьются, кудри вьются, кудри вьются у блядей, почему они не вьются у порядочных людей?”.

И не то, чтобы я к сорока годам не переросла этот комплекс, просто, чтобы эти проклятые кудри выглядели удобоваримо, а не взрывом на макаронной фабрике, нужно постоянно укладываться, а это простите, время, которого у меня никогда не было. То тысяча кружков — только и успевай носиться, то гиперактивные дети с мужем, которому “подайте-принесите” и непременно в ту же секунду, то свой бизнес, поэтому выпрямить, выгладить, собрать в тугой пучок — стало лучшим решением, а со временем привычкой, которая, как известно, вторая натура.

Вот и сейчас за неимением любимых средств просто собираю все в хвостик и, пощипывая щеки, пытаюсь придать своему лицу хоть какую-то свежесть. Увы и ах. Отражение блеклой, измученной тетки краше не становится. Лишь некогда нелюбимые веснушки на щеках и носу, придают лицу немного живости и озорства.

Повздыхав, накидываю халат и собравшись с силами выхожу в комнату. Без привычной брони из макияжа, костюма и каблуков чувствую себя маленькой, неуклюжей и очень-очень неуверенной. Особенно, когда слышу звучное цоканье Богдана, расположившегося в кресле напротив кровати.

— Ну вот, такую красоту… спрятала, — то, что он хотел сказать “испортила” и ежу понятно.

— Я сама знаю, что меня портит, а что — нет! — садясь на кровать, отрезаю жестко, на что Красавин тут же вскидывает руки в примирительном жесте.

— Не злись, Капустка, тебя ничего не может испортить, просто твои кудряшки очень милые и тебе невероятно идут, поэтому нет смысла так стремительно их прятать.

— Я не прячу…

— Угу, я понял.

Смутившись, опускаю взгляд. Все так неловко.

— Ну? И почему ты не в постели? — включаю строгость, чтобы как-то справиться со смущением.

— Приглашаешь?