37

Господи, какое ребячество?!

Закатываю глаза и пытаюсь не улыбнуться, ибо игривость боксёрка, облачённая в сиплый голос выпивохи со стажем, слишком комична.

— Вижу, ты идешь на поправку, — иронизирую, закинув ногу на ногу, изо всех сил борясь с неловкостью.

— Твое присутствие исцеляет, — сводит Красавин мои попытки на «нет» и прикусывает изнутри нижнюю губу, тоже сдерживая улыбку, прекрасно осознавая эффект.

— Неужели, — хмыкаю, не зная, что ещё сказать.

Игривый, подначивающий взгляд нагло скользит по моим ногам: лодыжкам, коленям, бёдрам. Не пропуская ни единого сантиметра проходится по талии и поднимается к груди, заставляя меня покрыться мурашками и едва сдерживать желание свернуться в незабвенную креветку.

— Все рассмотрел?

— А надо?

У меня вырывается смешок. И как прикажете разговаривать с этим непрошибаемым?

— Как себя чувствуешь? — решаю сойти с опасных рельсов.

— Голодно.

И снова этот блядский прищур бэд-боя: насмешливо-игривый и в то же время действительно голодный, от которого по позвоночнику ползет сладкая змейка мурашек, а внутри начинает мелко-мелко подрагивать. Мне требуется вся моя выдержка, чтобы не выдать себя и продолжать сидеть ровно, не зажимаясь робкой девственницей.

— Если ты думаешь, что эти примитивные приемчики работают, то спешу тебя разочаровать.

— Не работают? — наигранно сокрушается Красавин и тут же заходится кашлем. Он по-прежнему надрывный, но уже не такой продолжительный. — Черт! — морщится Богдан, выдыхая с хрипом, когда приступ отступает. — Надо, значит, переходить к тяжелой артиллерии.

До меня не сразу доходит, что имеется в виду. Я просто смотрю беспокойно и едва держусь, чтобы не вызвать врача. Только, когда Красавин, взяв обувные коробки, подходит ко мне и садится на корточки у моих ног, понимание обрушивается шестибалльным цунами, и утихнувшее было по-девчоночьи нелепое волнение вновь вспыхивает с новой, удвоенной силой. Я застываю женой Лота, осязая каждой клеточкой своего существа это мощное, мужское присутствие, давящее своей сильной, напористой энергетикой. Смотрю на широкие, мускулистые плечи, чуть прикрытые майкой-борцовкой, на венистые предплечья, большие кисти рук, и сглатываю. Тяжело. Вязко. И да, черт побери, голодно!

— Что ты… — выдыхаю едва слышно, чувствуя головокружащий, терпкий запах, смешанный со свежестью геля для душа.

— Угадаешь? — облизнув свои порнушные губы, тихонько предлагает Красавин, кивнув на коробки. Он лукаво заглядывает мне в глаза, а меня ведет. Вспоминаю его жадные поцелуи-укусы, прикосновения горячих, огромных рук, скольжение влажного языка по шеи и хочу еще. Настолько, что тело начинает зудеть.

— Разве я похожа на тот автомат предсказаний? Это вроде ты у нас подрабатываешь по выходным, — продолжаю цепляться за маску язвительной суки, потому что иначе… Иначе просто-напросто поплыву, а этого делать никак нельзя.

— Вредина, — насмешливо журит Красавин и, не заостряя более внимание на мое фырканье, достаёт из коробки мюли — те самые лимитированные от Маноло Бланик, — и не новые, а именно мои с узнаваемой царапинкой на каблуке, что впечатляет меня куда сильнее, чем, если бы Богдан перекупил какие-то рандомные.

Это ведь надо заморочиться по-полной: прошерстить камеры наблюдения на пляже, найти человека и хорошо, если повезет, и он ещё ничего не продал, иначе ищи потом свищи кому-куда. Понятно, что все это сделано за счёт определенных связей, но связи-связями, а быть кому-то должным только ради того, чтобы выполнить обещание, данное какой-то замороченной, перманентно динамящей, женщине — это дорогого стоит.

Неужто я и правда так сильно нравлюсь? Или Красавин настолько упрямый в достижении целей?

Интересный вопрос.

Однако, как бы там ни было, поступок впечатляет. Сильно, приятно, неизгладимо, до глупой улыбки и внутреннего, восторженного визга принцессы, ради которой забрались в башню, победив дракона. И пусть масштаб не тот. В конце концов, герцоги и принцы больше не летают в бурю, не спасают жизни. В современных реалиях вообще по-большей части нет чрезвычайных событий, эпичности, требующей исключительных поступков и становящейся предпосылкой для невероятной романтической истории — все посредственно и уныло, но, тем не менее, мужчина по-прежнему способен поразить женщину. И не надо тут интриг, состряпанных на коленке, мнимых подвигов, достаточно — сдержать обещание. Это то, что, как говорится, исконно "по-мужски". И оно манит, необъяснимо восхищает, зажигая что-то такое теплое, мягкое внутри, похожее на новорожденного олененка, которого загонять в привычные оковы просто кощунственно.

— Они? — спрашивает меж тем Богдан, пристально следя за моей реакцией, чем невероятно смущает, ибо губы живут своей жизнью, расплываясь в довольной, искренней улыбке. Слишком искренней, открывающей дёсны, которую я всю жизнь стеснялась и считала ужасной.

— Как ты их нашел? — спешу спросить, чтобы хоть как-то взять эмоции под контроль.

— Как обещал, так и нашел, — следует уклончивый, но вместе с тем исчерпывающий ответ, от которого дурацкая улыбка продолжает цвести садами Семирамиды.

— А там что? — киваю на коробку с надписью Джимми Чу и не знаю, куда себя деть от пристального, чувственного взгляда. От него жарко и томно, будто вместо крови по венам течет горячая патока.

Красавин, ничего не говоря, открывает коробку и достает еще одни мюли: ярко-оранжевые, плетеные с открытым, квадратным носом и удобным каблучком — невероятно стильные, хорошенькие, похожие на игрушку. И пусть я не ношу ничего ярких цветов, кроме красной помады, мне все равно безумно нравится.

— Побудешь для меня Золушкой? — видимо, оценив очень даже положительную реакцию, протягивает Красавин руку к моей ноге.

— А ты потянешь роль принца? — не задумываясь, вкладываю ступню в горячую ладонь и только потом понимаю, какой вид открывается Красавину, стоит закинутой на ногу ноге соскользнуть с нее, размыкая импровизированный замок. И да, Богдан тут же скользит своим бесстыжим взглядом мне между ног и показательно, с ленцой, и вызовом облизывает губы, бросая меня в огненную лаву возбуждения и стыда.

Однако, всякое смущение отходит на второй план, стоит только ему тихонько пророкотать:

— Сдался тебе этот принц, Капустка. Разве он сидел бы услужливым псом у твоих ног и делал вот так?

Горячие губы чувственно касаются колена, пока ладони, нежно поглаживая ступню, аккуратно надевают мюли, а после медленно скользят вверх, одаривая чувственной лаской.

Никогда бы не подумала, что ноги могут быть эрогенной зоной.

У меня перехватывает дыхание, по коже пробегает озноб, а следом обжигающий жар красавинского дыхания. Втягиваю судорожно воздух и смотрю, будто зачарованная в сумеречные, загорающиеся желанием, словно ночное небо звездами, глаза.

— Думаешь, принц хотел бы вылизать тебя всю до скрипа, — продолжает Богдан нашептывать и, не отрывая вожделеющего взгляда, чувственно расцеловывать мои колени, бедра, попутно оглаживая их. Слегка раздвинув, Красавин медленно ведет языком влажную дорожку по внутренней стороне бедра вверх, заставляя голову идти кругом, а тело — изнывать, требовать.

Сама не понимаю, как мои дрожащие пальцы вплелись в густые, волнистые волосы и сжались. Осознаю, только услышав чувственно — хриплое:

— Правильно, детка, требуй больше.

Но даже оно меня не отрезвляет. Продолжаю сжимать волосы, не в силах что-либо сказать или сделать, кроме, как раздвинуть бедра шире и молиться всем богам, хотя нет, одному, стоящему передо мной на коленях, чтобы он не останавливался.

Но, когда боги меня слышали и были ко мне милосердны?