39

Быть русской женщиной — значит непременно сунуть свой нос туда, куда тебя не просят и, конечно же, не позволить больному мужику готовить.

Хоть Богдан и очень шустро орудует ножом, чистя картошку, при этом не оставляя от нее одни воспоминания, все же смотреть, как его нет-нет да скрутит на пару минут, не хватает никаких нервов, тем более, что я знаю секрет хрустящей картошечки без литров подсолнечного масла, о чем у нас, конечно же, завязывается спор.

— Капустка, я знаю толк в жареной картошке, тут без херовой тучи масла никак, да и вообще все эти ПП-шные штуки-дрюки, где угодно, но не на моей кухне! — заявляет Красавин, прижав меня к столешнице в попытках отобрать бутылку масла, которую я упрямо прячу за спиной уже добрую минуту.

Конечно, если бы Богдан захотел, он бы уже давно изловчился, но так ведь куда пикантнее и веселее, когда игриво глаза в глаза, дразняще обжигая губы друг друга прерывистым дыханием, с вызовом вжимаясь телами, давая в полной мере прочувствовать все то сдерживаемое, томящееся уже ни одну неделю и искрящееся пузырьками шампанского между нами, которое того и гляди рванет.

Облизнув пересохшие вмиг губы, замечаю, как дергается острый, выступающий кадык и едва сдерживаюсь, чтобы не впиться в него голодной вампиршей, оставляя пошлую метку.

О чем мы там говорили?

— О том, в каком количестве масла жарить картошку? — раздается насмешливый ответ, заставляющий меня вспыхнуть и таки собрать мысли в кучу, а то завидовать овощу как-то совсем не комильфо.

— Правильное питание тут вообще не причем.

— А что тогда причем? — тянет Богдан с лукавой усмешкой, которую мне безумно хочется стереть.

Интересно, если бы я сейчас взяла, да поцеловала его, он бы сильно прифигел?

Хотелось бы мне на это посмотреть, но увы, смелости не хватает, поэтому просто продолжаю быть привычной Ларисой: сухой, лаконичной, сдержанной.

— Отойди и увидишь, — пытаюсь сдвинуть эту машину для убийств хотя бы на миллиметр от себя, но безрезультатно, Богдан специально еще сильнее напирает, нараспев шепча:

— А что я за это получу?

Сейчас бы включить кокетливую кошечку и чего-нибудь промурлыкать двусмысленное, но механизм от долгого, а точнее — полного бездействия заржавел еще до использования, поэтому на поверхность, как всегда, выползает ироничная змеюка-падлюка.

— Хрустящую картошечку с минимум холестерина, очевидно, — отбривает она со снисходительной усмешкой, мол, это я так флиртую, если что, ты не подумай. И самое забавное, Красавин и не думает, смеется тихонько, да смотрит так, будто все прекрасно понял и даже оценил.

— Ну, это само собой, — как ни в чем не бывало, продолжает он наш незатейливый флирт. — А что-то посущественнее?

— А что-то посущественнее будет, когда выздоровеешь, — сама даже не осознаю, как кошечка все-таки просыпается. И это явно удивляет не только меня. У Красавина даже бровь слегка взлетает. А у меня внутри все сжимается в ожидании какого-нибудь уничижительного подкола, от которого я наверняка засмущаюсь, но Богдан лишь расплывается в довольной усмешке и, медленно отходя к кухонному острову, тычет пальцем позади себя, предупреждая:

— Я запомнил, Капустка, и если что, у меня там камера.

Я хмыкаю и тихонечко выдыхаю, сползая со столешницы. Стойко выдерживать близость влажной мечты любой адекватной женщины, не позволяя ногам разъезжаться в стороны — задачка не из легких, как оказывается. Если у Монастырской так с каждым встречным, то ноль процентов осуждения, плюс сто понимания.

Мысли о подруге навевают тоску. Как бы там ни было, но я скучаю: по ее энергии, юмору, уверенности, свободе и даже непрошеным советам. Возможно, по ним сейчас в особенности, ибо мне очень нужно услышать, что я не совершаю ошибку, потакая своим постыдным желаниям, а просто… Живу, наверное. Впервые живу, а не отрабатываю план на пятилетку.

— Ну, так в чем секрет? — возвращает меня Богдан в реальность. Встрепенувшись, надеваю фартук и попутно рассказываю бабулин лайфхак, заключавшийся в том, чтобы дать лишней воде выйти из картошки. Для этого ее надо нарезать, выложить на бумажное полотенце и, посолив, подождать прежде, чем начать жарить, что я и делаю.

Постепенно разговор перетекает на семью, мое детство у бабули в деревне и любовь к Огонькам.

Вспомнив про категоричное нежелание Богдана лежать в больнице, спрашиваю про причину.

— Да я просто в раннем детстве хиленький был: то бронхит, то гайморит, то дизентерия, вечно мать со мной лет до пяти по больницам таскалась. А потом подрос, и отец вспомнил, что у него есть сын, ну и взялся за меня, — Богдан с кривой ухмылкой делает глоток чая с лимоном и медом. Я же чувствую, что за этим кроется серьезная история, но как спросить и не показаться навязчивой, не знаю. Сам же Богдан просто отмахивается. — В общем, належался, натерпелся и больше не хочу.

— Я думала, у тебя неполная семья, — все-таки не могу сдержать любопытство.

— Ну так и есть, — отзывается Красавин невозмутимо, чем еще больше разжигает мой интерес.

— Не хочешь рассказать или эта тема для тебя табу? — прощупываю осторожно почву. Я не уверена, как Богдан отнесется к моей настойчивости, мы все-таки не близки, но отступить уже не могу.

— Да никакая она не табу, — поморщившись, отмахивается Красавин, — просто скулить не люблю, а если начну это дерьмо ворошить, покажется, будто жалюсь.

— Все настолько плохо?

— Смотря с чем сравнивать, — пожимает Богдан плечами с таким видом, будто мы говорим не о его явно непростом прошлом, а о погоде на ближайшую неделю.

— Ну, если тебе неприятно это рассказывать, то…

— Да нечего там рассказывать. Все, как у всех на самом деле. Мать — домохозяйка, отец — тренер по боксу. Как боксер ни черта не добился, но мнил о себе… Ну, и как все эти неудачники, когда дебет с кредитом не сходился, отрывался на нас с матерью за свою никчемность. Потом я, наконец, подрос, и он решил, что вот она — его возможность реализовать свой потенциал. Мне было шесть лет, когда он привел меня к себе на тренировку, я тогда уже знал, что такое получить от взрослого мужика под дых и, естественно, боялся ударов, как огня.

Богдан невесело усмехается своим воспоминаниям, а у меня чуть ли волосы дыбом не встают. Вот тебе и “все, как у всех”.

Дать ребенку под дых — у меня это в голове не укладывается. Это как вообще? Богдан меж тем продолжает:

— В общем, бокс стал для меня настоящим адом. Я боялся боли, папаша злился, срывался еще больше, и это был замкнутый круг.

— А мама что?

— А что мама? — вскидывает напряженный взгляд, явно готовый отстаивать свою мать. — Получала пиздячек от профессионального боксера, и психика пошла по одному месту, а потом, когда папаша закрутил шашни с ее подругой, окончательно слетела с катушек. Развод и вовсе добил. Теперь каждую осень-весну обострение, и никакие даже самые лучшие препараты не помогают. Чудит, потом лежит в диспансере пару недель, потом возвращается домой, живет пару месяцев нормально, потом опять все по кругу. Отец тогда воспользовался ее нестабильным состоянием и, чтобы не платить алименты, отсудил права на опеку. До тринадцати лет я жил с ним и его шаболдой. А потом бабушка с дедушкой, наконец-то, с ним договорились, да и я такую веселую жизнь устроил его новой семейке, что они посчитали за счастье от меня избавиться. Вот, собственно, и вся история, — разводит Богдан руками и растягивает губы в наигранной улыбке, а я уже и сама не рада, что настояла на разговоре, ибо стоит только представить, что он умолчал и всю эту “веселую жизнь” с папашей-тираном, и чужой теткой, как в дрожь ужаса бросает, а вопросов вспыхивает еще больше, чем прежде.

Как он все это пережил? Как вернулся к ненавистному спорту? Как преодолел страх и смог достичь такого ошеломительного успеха? Как вообще у него получается вот так, несмотря на бэкграунд, легко, с улыбкой, вопреки?

И ведь это не маска, не напускное, он действительно такой… Будто все невзгоды с него, как с гуся вода.

— Эй, Капустка, ну ты чего загрузилась? Все давно уже прошло и забылось. Вон смотри, щас картошка сгорит.

Спохватившись, бросаюсь к скворчащей сковороде, но все равно не могу отделаться от ступора.

Я ведь даже подумать не могла, что за развеселым фасадом все настолько сложно и серьезно. Теперь не по себе за те свои мысли, будто боксерик слишком молод и еще горя не знает, не падал никогда, когда там, оказывается, и падал, и вставал, и горе не просто знает, а отвечает на него улыбкой, победами и несгибаемой волей, не позволившей ни то, что сломаться, а отколоться даже мало-мальскому кусочку.

Цельный, сильный, настоящий. Мужчина, а никакой не мальчик. А вот я, как ребенок, ей богу, до сих пор мыслю шаблонами и от этого как-то неловко.