40

— Давай-ка, я лучше сам, — цокает с досадой Богдан и забирает у меня деревянную лопаточку, когда я в очередной раз впадаю в ступор от накативших размышлений. Перед глазами стоит маленький мальчишка, которого бьют и не просто бьют, а по-мужицки — кулаками и куда придется.

— Ну, что такое? — вздыхает Богдан, заключив мое лицо в ладони и, видимо, что-то углядев на дне глаз, тут же сокрушается. — Так и знал, что не надо рассказывать. Слушай, мое детство — это…

— Это кошмар, просто кошмар! — вспыхиваю возмущенная явной попыткой приуменьшить проблему. — У меня в голове не укладывается, как так вообще можно с ребенком!

Не находя слов, взмахиваю руками и отхожу от плиты, а то того и гляди взорвусь, особенно, когда Богдан продолжает сводить все в “подумаешь, ерунда какая”.

— Было и прошло. Вырос ведь, сытый, чистый, здоровый, ну, получал пиздов, но …

— Не делай из меня дурочку, я прекрасно могу представить, что ты умолчал. Если не хочешь об этом говорить — не говори, но не надо оправдывать жестокое обращение и абьюз. Это ненормально!

Я ожидала, что Красавин начнет спорить и доказывать, что все не так, но, улыбнувшись, он бросает на меня теплый-претеплый взгляд и спокойно произносит:

— Я и не оправдываю. И нормальным не считаю, но зацикливаться не хочу. Я и так потратил на это дерьмо все свое детство и юность. Оно чуть не утянуло меня на самое дно. Я так злился… Ты не представляешь, как я злился. Меня рвало на части от ярости и бессилия. Я ненавидел весь мир и готов был его уничтожить, но по итогу уничтожал только себя. Мой протест и мои выходки назло вылились в банальное бродяжничество, и всякую дичь. К тринадцати годам я перепробовал все, что только может перепробовать подросток с нулем в кармане. Я курил, пил, воровал, дрался… К тому времени страх трансформировался в непроходящую агрессию, да и к боли я привык, поэтому не было ни дня, чтобы я кого-нибудь не измочалил. На меня постоянно жаловались, папашу таскали по инспекторам и прочим инстанциям. Я пропускал школу, на тренировки ходил через раз — это был ад. Просто ебаный ад! Иногда я сбегал к бабушке с дедушкой в Подмосковье, но папаня вечно возвращал меня обратно, и все начиналось по-новой, пока ему не надоело, — Красавин невесело хмыкает, а я только сейчас вспоминаю, что надо дышать. В груди щемит, и я не знаю, что сказать. Благо, Богдан продолжает. — Знаешь, многие, когда рассказывают про свою жизнь, говорят, что херня, которая с ними приключилась, сделала их теми, кто они есть сейчас, но в моем случае это не так. Она меня едва не замордовала. Я бы стопроцентно сдох от какого-нибудь бутирата или бормотухи, или меня просто-напросто прирезали бы где-нибудь в подворотне, как бешеную псину — вот и все, что она бы со мной сделала, если бы не бабушка с дедушкой. Только благодаря им я тот, кто я есть сейчас. Они помогли мне найти свой путь, направили мою агрессию в нужное русло: на победы, а не деструкцию. Да, мотивацией было утереть нос отцу, но силы я черпал не из злости, а из любви и понимания, которыми меня окружили дедушка и бабушка. Они… — он тяжело сглатывает, а я и вовсе едва сдерживаю слезы. — Они прошли вместе со мной весь этот тяжелый путь трудного подростка. Переехав к ним, я не стал вдруг примерным мальчиком. Еще год мотал нервы, не зная, как перестроиться, как влиться в эту новую, нормальную жизнь, где не надо защищаться и скалить зубы. Мне было сложно, я был сложным, диким, как волчонок, но они нашли ко мне подход, и со временем пришло понимание, что можно по-другому, что можно быть другим. Не таким, как мой папаша. Что моя злость и ненависть, она калечит только меня и тех, кто меня любит, а остальным на нее насрать. Сожрет она меня, сломает, вознесет куда-либо, никому это не интересно, у всех своя жизнь. И я решил, что не позволю больше этому дерьму портить свою. Что она тоже у меня должна быть. Настоящая, а не та, что осталась за дверьми папашиной квартиры. Это не значит, что я нормализовал или обесценил тот ублюдский опыт, просто я не хочу придавать ему того значения, которое он не заслуживает. Мир должен знать, что чемпионов, делают не события, которые их ломают и толкают на дно, а люди, вовремя протянувшие им руку помощи. Мои достижения, мой успех, я — это не заслуга моего отца и его жестокости, это огромное терпение, колоссальная поддержка и вера в меня моих дедушки и бабушки. И именно это, прежде всего, я буду помнить и транслировать миру, как бы пафосно это ни звучало. Потому что я, блядь, скорее соглашусь на проплаченный бой, чем позволю куску говна иметь хоть какое-то отношение к моей жизни. Так что давай уже закроем эту тему, много чести для всякой хуйни.

Он отворачивается к плите, а я смотрю на широкий разворот плеч и понимаю, что до дрожи и сжимающего сердца хочу обнять этого гордого, сильного мальчика, который ничего не забыл, но стойко и упрямо не позволил себе сломаться.

Шаг, второй…

Я даже не задумываюсь, что делаю и какую черту пересекаю. Просто прижимаюсь всей собой к напряженной спине, обхватываю крепкий торс и, уткнувшись носом между лопатками с мощными, хорошо развитыми, трапециевидными мышцами, жалею того ребенка, что видел столько боли от человека, который должен быть главной опорой и защитой.

Богдан на мгновение замирает, а потом кладет теплые руки на мои, сцепленные в замок на его поясе, и нежно поглаживая, иронизирует:

— Ну, хоть какая-то польза от этого дерьма. Если бы знал, Капустка, что ты падка на слезливые истории, поплакался бы сразу.

— Да ну тебя! — смутившись, хочу отстраниться, но Красавин не позволяет.

— Все-все, молчу, давай постоим так чуть-чуть. Какие у тебя крохотные ладошки.

— Это просто ты большой, — выдаю, не подумав, и, конечно же, мне тут же прилетает насмешливое:

— О, да, детка, я большой. Проверить хочешь?

Я закатываю глаза. Богдан сдвигает мою руку до резинки сидящих на бедрах шорт и все, приплыли. Иронии, как не бывало. Чувствую ладонью его подрагивающий, каменный пресс, жар его тела и меня бросает в сладкую дрожь от внезапно нахлынувшего ощущения интимности происходящего, однако я не пасую. Смущаюсь только, как девочка, но звучу вполне себе скучающей, пресыщенной стервой:

— Ну, и чего замер? Продолжай, вдруг там и время не на что тратить.

У Богдана вырывается смешок. Засмеявшись, он поворачивается и дразняще тянет:

— Ая-яй, а такой приличной казалась. И где теперь скромная Капустка, м? — он смотрит мне в глаза с тем разгорающимся, первобытным огнем, который не спутаешь ни с каким другим и, проведя костяшками пальцев по моей щеке, проникновенно шепчет севшим голосом. — Что, нечего сказать?

— Ну, почему же, — отвечаю также едва слышно, завороженная этим обоюдным, катастрофически пьянящим влечением, разлившемся подобно нефти в океане, уничтожающим всякую мало-мальски разумную мысль, иначе не объяснить последовавшую, кокетливую остроту в моем исполнении. — Будем считать, что я только что почтила ее скоропостижную смерть минутой молчания.

Богдан, засмеявшись, обхватывает мое лицо и наклоняется, чтобы поцеловать, но в миллиметре от губ замирает.

— Блядь, эта пневмония!

Он с шумом втягивает воздух и, тяжело сглотнув, проводит большим пальцем по моим губам, который я тут же прикусываю и, глядя в потемневшие глаза, провожу по солоноватой подушечке языком, чувствуя, как во мне под этим алчущим, вспыхнувшим взглядом просыпается что-то такое незнакомое, дерзкое, жаждущее.

Надавив, Богдан проталкивает палец чуть глубже мне в рот, и я позволяю. Обхватываю его губами и начинаю медленно посасывать, лаская языком и продолжая пристально смотреть в глаза.

Я не знаю, почему из меня лезет эта пошлость, но она лезет, сочится из каждой поры и требует свое: соблазнять, дразнить, бросать вызов и доводить до предела, чтобы дышал вот так прерывисто, едва сдерживая желание, жрал дикими глазами и шептал хрипло:

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя на этом столе?

— А ты сможешь? — бросаю насмешливо, с пошлым хлюпом выпустив его палец изо рта.

— Хочешь поспорить? — грубо растирает он слюну по моему рту, но меня это заводит еще больше. Однако, несмотря на то, что мои трусики явно насквозь, спорить не хочу. Знаю, что теперь его даже пневмония не остановит. Но мне не хочется, чтобы наш первый секс был через силу и наскоро с мыслями, когда там очередной приступ.

Хочу, что как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой. И хочу настолько, что запретить себе уже вряд ли получится.